Художественный мир атомов Владимира Табанина

О Владимире Игнатьевиче Табанине, заслуженном художнике России, впервые услышал от Вадима Маслова, председателя Ассоциации художников Царского Села. Он вдохновенно рассказывал о нём, называя не иначе, как живой классик. А много позже на персональной выставке в галерее ILMA мне довелось познакомиться и с самим Владимиром Игнатьевичем. На моей памяти в небольшой, камерной галерее так много зрителей

не собиралось никогда. Здесь были и убеленные сединами художники, и юные любители живописи.

Виновник торжества, мужчина довольно преклонного возраста, высокого роста, слегка сутулый, с копной седых волос, голубоглазый, производил впечатление человека, немало повидавшего в жизни. В лице живописца читалась какая-то отрешенность и сосредоточенность. Он пребывал здесь и сейчас, а мыслями — где-то в облаках. Мы договорились встретиться в его мастерской на Детскосельском бульваре.

Дом Табанина в Мурино и его летняя мастерская-стекляшка соседствуют с огромными многоквартирными жилыми домами
Дом Табанина в Мурино и его летняя мастерская-стекляшка соседствуют с огромными многоквартирными жилыми домами

Но ехать пришлось в Мурино, где он коротал свои дни в родном доме, заканчивая очередное монументальное полотно. В этом я убедился при встрече с ним, где его домишко, зажатый среди высотных каменных джунглей, напоминал пережиток далекого прошлого. Покосившаяся калитка была не заперта. Я прошел по каменной, извилистой дорожке мимо яблонь и кустов смородины. Прямо перед домом разглядел заброшенный пруд с камышами по окоёму, с каменными ступеньками, ведущими вниз, к лужице зеленоватой воды. Ещё пару шагов, и я очутился у деревянного крыльца. Ступеньки поистерлись, но доски держались крепко. На веранде в стеклянной вазе покоился засохший букет, рядом поднос, на котором в солнечных лучах светились ярко желтые ягоды алычи — прекрасный осенний натюрморт.

Мы с хозяином прошли в дом. В гостиной большой белый овальный стол, под стать ему стулья. Мы присели, и Владимир Игнатьевич начал свой рассказ:

Родился я в 1934 году в деревне Конжевская Архангельской губернии на реке Мареке. Речка небольшая, около сорока километров, но извилистая с кристально чистой водой. Вокруг необозримая тайга. Зимой снегу наметало так, что окон не было видно, весной непролазная грязь, а летом грибы, ягоды. И жил в этом благословенном краю до 12 лет. Природа севера запечатлелась в сердце, став неотъемлемой частью творчества. У отца Игнатия Алексеевича было семеро братьев. Он служил мостостроителем, некоторые его мосты сохранились до наших дней. Мать Серафима Васильевна вела хозяйство, детей было четверо, поэтому вечно в трудах и заботах. Старшая сестра Мария училась в Ленинграде в ветеринарном институте. Когда началась война, она осталась в городе. Брата Александра, 1925 года рождения, забрали в армию прямо из выпускного школьного класса. Вскоре он погиб на фронте. А сестре удалось выбраться из осажденного города, и она чудом добралась до деревни. Привёз её отец. Он внёс дочь на руках в комнату. Она была похожа на скелет, обтянутый кожей. Ко времени снятия блокады она пришла в себя. Вскоре вернулась в город доучиваться. А позже выписала меня с отцом, а потом и мать. Поселились мы на Петроградской стороне у дяди Петра. Мне было двенадцать лет, а я в деревне закончил только первый класс. К тому времени сестра стала ветеринаром в совхозе Каменка, и мы перебрались к ней. В школу ходил в Парголово, пешком восемь километров в оба конца. Но иногда с ребятами прогуливали, бродили по лесу. В Парголово я окончил семилетку. Жили мы здесь, в Каменке. А позже, в семидесятые годы удалось получить нынешний участок. В то время здесь стояла воинская часть и несколько деревянных построек. Помню, проникли в клуб на танцы с пацанами в клешах, а там полторы девицы. Солдаты, увидев нас, поснимали ремни и за нами. Мы деру, в одежде через речку, очухались только за пару километров. И вот на этом месте я построил дом. Сейчас вокруг небоскребы, и я живу, как под микроскопом.

После беседы, мы поднялись по крутой лестнице на второй этаж, где вместо перил тянулись отполированные частыми посещениями березовые жерди. Владимир Игнатьевич показал пейзаж деревни Мурино — несколько покосившихся избенок в окружении леса. Иначе как захолустной деревенькой её не назовёшь.

После семилетки встал вопрос, куда направить свои стопы. Я проявил самостоятельность и поступил в художественное ремесленное училище на каменщика-облицовщика. На первом курсе рисунок вёл Георгий Александрович Шах — ученик Репина и Маковского. Интеллигент до мозга костей. Всегда в белой рубашке с бабочкой, на манжетах янтарные запонки. С нами только на «вы», а мы — пацаны из деревень. Он терпеть не мог стирательных резинок. Любимая его поговорка: «Бойтесь славы и денег, слава и деньги придут — художник исчезнет». Эта мудрость мне запала на всю жизнь. И ещё он часто повторял: «Сначала научитесь рисовать, а потом кувыркайтесь, как хотите». И вот так я кувыркаюсь до сих пор в разных техниках. Параллельно с училищем занимался в вечерней художественной школе на Таврической улице. Мы называли ее «Таврига». Любовь к цвету привила Вера Феоктистовна Петрова. С её лёгкой руки стал посещать Эрмитаж. Копировал работы Рембрандта, Ван Дейка. Постепенно проникся живописью импрессионистов, особенно Матисса.
В то время заявить о себе, как о художнике, не составляло труда. Первая моя выставка состоялась в кинотеатре «Мир», когда ещё учился на первом курсе. Очень волновался, ходил наблюдать, как реагируют на мои работы. И сильно расстроился равнодушию зрителей. По окончании училища получил диплом каменщика четвёртого разряда.
В жизни навык пригодился, когда строил свой дом. «Тавригу» закончил с отличием, написав картину «Обед строителей». Комиссия отметила как лучший диплом. Первому на курсе дали рекомендацию для поступления в Институт имени Репина. И поступил бы, если б сочинение ни написал на двойку. Троих таких «гениев», со мной еще Виктора Фёдорова и Виктора Башкова, спас ректор Виктор Михайлович Орешников. Нас заперли в аудитории, выдав текст для переписывания, и предупредили, чтобы не было ошибок. Пути господни неисповедимы. Даже не хочу загадывать, как сложилась бы моя судьба, если б тогда к нам отнеслись формально. Таким образом, в 1961 году я стал студентом. В Академии была такая система — после второго курса студент выбирал мастерскую, в которой хотел бы продолжить образование. Как говаривал Евсей Евсеевич Моисеенко: «К шестому курсу можно и кролика научить живописи». Поэтому мастера, в основном, интересовались  композицией. В свою мастерскую меня пригласил Андрей Андреевич Мыльников. Его мастерская считалась одной из лучших, где изучали монументальное искусство. Мы занимались копированием греческих ваз, фресок в Пскове и Грузии, делали мозаики, витражи, керамику. Запомнилась одна фраза, высказанная Мыльниковым, как он определял монументальное искусство: «Если наслаждаешься пятисантиметровым красивым холстом, то увеличивая его до пяти метров, добейся, чтобы так же было красиво». Шесть лет пролетели как один вздох. Мой холст «Северная песня» был отмечен президиумом Академии художеств.

Монументальный подход в моём творчестве стал основным — дорога, с которой не свернуть. После учебы была творческая аспирантура. По окончании подошёл к Андрею Андреевичу: «Хочу заниматься преподавательской деятельностью». Он посмотрел на меня внимательно и говорит: «Не надо, занимайтесь творчеством». И я начал заниматься. Работал в Комбинате живописно-оформительского искусства, который находился улице Римского-Корсакова в здании церкви. Уже давно его вернули Свято-Исидоровской церкви. Помню, принёс на худсовет натюрморт, выставил на мольберт, а там 20 человек сидят за длинным столом, смотрят — и тишина. Все разглядывают, потом один говорит: «Табанин, вот в правом верхнем углу надо подправить», второй туда же: «Да, вот там тоже». Председатель сидит, молчит. Я подхожу к холсту, чтобы забрать, тут он ожил: «Табанин, подождите». Подходит к мольберту: «Переверните холст». Я переворачиваю.  И он пишет – «Принято с похвалой совета, все за». Потом он даже ввёл меня в совет. А позже я перешёл в Комбинат декоративно-прикладного искусства на улице Мориса Тореза. Там занимались керамикой, монументальным искусством. И здесь я тоже был членом совета.

Мне тоже довелось поработать в Комбинате живописно-оформительского искусства. Иногда сдавал работу большому совету. Смутно припоминаю Владимира Игнатьевича среди членов совета. Он никогда не подвергал работы необоснованной критике. Какие только типажи из шестисот художников прошли перед глазами членов совета. А какие люди там работали. Владимир Игнатьевич был прямо многостаночником — живопись, графика, керамика, роспись, витражи... На мой взгляд, нет ни одного вида изобразительного искусства, к которому бы он ни приложил руку.

Так меня захватило искусство, что я оказался на Кубе. Женился на кубинке.

Как же это произошло?

В бытность работы в творческой мастерской, заглядывал в здание университета. Оно находилось совсем рядом. Наткнулся на объявление, требуется художник в Сочи на два месяца на базу отдыха. Я пошёл, меня взяли. Поехал в Сочи, работаю месяц, на втором появляется кубинка, красавица неописуемая. Слово за слово, познакомились. Она училась на технолога, связанного с переработкой сахарного тростника. Короче, через пару месяцев нас расписали в кубинском посольстве. Она закончила учёбу и уехала на Кубу, а я остался. Прислала мне приглашение, и я отправился на Остров свободы.

И сколько вы там прожили?

Один год. Это удивительная страна, удивительные люди! Потрясающе! Мой тесть был известной личностью, преподавателем университета в Гаване. И он сразу же устроил меня в Академию, где в большей степени культивировался модернизм, а я все-таки реалист. Показал свой диплом, фотографии работ. Набрал группу студентов в монументальную мастерскую. А мастерская представляла собой огромное помещение со сферическим перекрытием. И там всякие материалы: известь, песок, смальта. Год проработал, и поехал проведать родителей. А назад меня не выпускают. Еду в Москву, ответ один: «Ваш вопрос рассматривается» — и так три года. Жена не выдержала, и мы развелись. Много работ там осталось. Но время прошло и меня понесло во Францию. В Париже познакомился с француженкой Мариан Гуд. Она училась в университете, занималась творчеством Булгакова. Зарегистрировались тоже здесь. Мариан уехала во Францию. Мне пришлось каждые три месяца продлевать визу. Так мы кувыркались три года. Вначале всё ох, да ах. А, когда коснулось самого лично, совсем другое дело. За всё время продал только одну работу на Монмартре. Там очень сложно втиснуться в бизнес. У них все отлажено и чужаков не пускают, каким бы талантливым ты ни был. Но меня раздражало другое, улыбки — чиз, чиз. Совершенно не искренние. И самой последней каплей стало знакомство с родителями в Монпелье. Приехали, сели за стол, попили чайку. Потом Мариам потащила в гостиницу. Я говорю: «Не понял». Родители живут в двухэтажном особняке, а тесть задаётся вопросом: «В какой гостинице вы остановились?» Естественно, мы уехали. Но после у меня отпало желание оставаться во Франции. И я вернулся в Россию. Там наверху Боженька все видит, оттуда вытащил, отсюда. И всё равно, лучше России на всём белом свете не найти. А тут с Волги приехала девочка поступать в Мухинское училище. Я её живописи научил. Учил, учил — и мы поженились…

Сколько выставок у вас было? 

Тьма-тьмущая. На Кубе, во Франции, в Хельсинки, в Италии... Самая большая, юбилейная, была в Союзе художников — более 350 работ. В настоящее время работаю над экспозицией, в которую хотелось бы включить графику, керамику, скульптуру. Сейчас очень сложно открыть выставку. Нужно помещение с большой площадью. Друзья ищут. Пока не знаю, как получится. И пока заказов нет. Покупают только одни китайцы, но торгуются, как проклятые, и норовят всё купить за бесценок. Ну почему у нас в стране всё брошено только на развитие спорта?! Нужно развивать культуру. Почему на Кубе и в Китае нет никаких волнений? Потому что на Кубе художники получают все: мастерские, заказы. А у нас выживай, как хочешь. Была такая ситуация, один художник пожаловался Путину, что вот у нас проблемы с Союзом. А Путин говорит: «Вы знаете, во всём мире никаких союзов нет». Всё, точка. Грустно всё это.

Поднялись на второй этаж, взглянуть на новые работы. Несмотря на свои 85 лет, Владимир Игнатьевич ещё бодр и работает каждый день, воплощая бессчётное количество замыслов. На втором этаже большие окна, ровный свет. Посередине комнаты стоит мольберт, на ватмане карандашный набросок. На подоконнике бюст молодого Табанина работы скульптора Юлии Архиповой. Неожиданный ракурс выражает мужество и монументальность. Владимир Игнатьевич снимает со стены небольшие этюды еще 1949 года, портрет Ермака. На потолочной балке висит галерея портретов. Почти под сантиметровым слоем краски угадываются очертания мужчины — автопортрет. У стены большой триптих, можно узнать силуэты святых, но только вместо одеяний на силуэтах синие с облаками небеса. Воплощение новой теории художника. Здесь и распятый Христос, и рублевская Троица, и Георгий Победоносец, а в качестве фона — бесчисленные портреты.

Вот ещё одна тема. Есть у меня домик в Новгородской губернии. В одной поездке гляжу, стоит бабка, козочек пасёт. Сама в сапогах, на небо смотрит и молится. Я доморощенный философ, всё размышляю. У Рублёва кровь Господня в чаше, и ангел касается рукой. И знаете, пришёл к выводу: Бог — это атом. Поэтому сквозь силуэты проглядывает синее небо в облаках. Под потолком висит галерея портретов. Когда я пишу, на палитре копится краска, засыхает, и когда её собирается довольно много, я её срезаю, и делаю мозаику, которую называю — «оль мозаик». Китайцы приехали: «О много краски у художника». Я говорю, переведите им, что я работы продаю только на вес. Посмотрели на работы, ни одной не купили, не стали ничего говорить. Обычно торгуются смертельно. Вот потрет Кубинца — капитана барки Хемингуэя. Он стал директором музея под Гаваной после смерти писателя.

Владимир Игнатьевич достает листок бумаги и зачитывает:

Мы атомами мыслим, видим, дышим,

Мы атомами слышим,

Мы атомами даже говорим,

На них мы ходим, бегаем, стоим,

Мы ими плачем и смеемся.

Мы ими кушаем, и их же мы едим.

Мы их открыли, поняли, взорвали.

Мы ими угрожаем,

Мы их рожаем и растим,

Мы все из них, и всё из них.

Огонь, вода и облака

Из них весь космос, из них планеты,

Из них всё мирозданье,

Они бесконечны, в них мы живем и умираем,

Мы ими молимся, на образа

из них взирая,

Мы их боготворим,

Уходим в вечность не умирая.

Атом — Бог!

 

Владимир Игнатьевич показывает копию росписи одной из школ на Васильевском острове. Затем мы рассматриваем портреты, выполненные в классической манере, небольшой эскизный проект росписи в пресс-центре Дворца спорта «Юбилейный», выполненный к Олимпийским играм 1980 года. На мольберте карандашный портрет известного французского певца Жана Татляна. Оказывается, теперь он живет в Мурино и попросил сделать его портрет по фотографии. 

Владимир Табанин в кругу семьи
Владимир Табанин в кругу семьи

Владимир Игнатьевич снимает со стены другой портрет — мужественное лицо, испещренное морщинами.

— А это дядя Петя, инвалид, потерял ноги на производстве, но работяга хоть куда. И огородом занимался, копал, окучивал, и в лес по грибы хаживал, а вечером с гармошкой матерными частушками развлекал всю деревню, царство ему небесное!

— Я ставлю холст и на нём разбрасываю краску. А потом рождаются образы, я называю этот процесс «неосознанный осознанивизм». Сейчас пойдём в стекляшку. 

Мы спускаемся вниз и идём в стекляшку — так называет Владимир Игнатьевич летнюю мастерскую.

 

Как-то шёл со станции, смотрю, стеклянный павильон убирают: «Вы куда его? На свалку? Так отдайте!» Ну, я и забрал, поставил на фундамент, и получилась летняя мастерская. Тут у меня все большие работы. Вот повторил копию своей фрески из пресс-центра «Юбилейного». Как-то моя жена Юля говорит: смотри, твой пресс-центр показывают, только там фрески нет. Позвонили туда. Оказалось, её закрасили штукатуркой и закрыли щитами. А когда во время ремонта щиты убрали, кто-то поковырял и нашёл роспись. За мной машину прислали. Я посмотрел, фреска неплохо сохранилась, только кое-где остались дырки от щитов. Настя, младшая дочь, приедет и будет реставрировать — она ведь реставратор. Еще здесь хранится цикл из семи больших холстов «Ушедший двадцатый век». 

Я фотографирую необычные работы. Можно сказать, передо мной прошли не только годы художника, но его поиски и находки. Словно, довелось посетить музей современного искусства, где представлены все течения прошлого и нынешнего века. Но неизменным остаётся одно — верность подлинному искусству, которую Владимир Игнатьевич сохранил на долгие годы. В небольшом материале невозможно описать не только все циклы, созданные автором, но и познакомить читателя с его работами, которые требуют пристального внимания и неоднократного возвращения к ним.

Харис ШАХМАМЕТЬЕВ,

фото автора

Write a comment

Comments: 0