«Как это с нами было»

«Я обожаю ромашки», — сказала Ирина Васильевна Старовойтова, внося в комнату ковшик с вареными картофелинами. На сервировочном столике с колесиками стоит небольшая вазочка, в ней не больше десяти цветочков.

Пушкин — Мельниковичи — Луга — Пушкин

В светлой комнате большое окно, у противоположной стены стоит аккуратно заправленная кровать. Над ней — красивая фотография одного из видов Михайловского, подарок подруги, бывшей узницы немецкого концлагеря. Булавками к бежевым в завитушках обоям пришпилены небольшие мягкие игрушки, медальоны с фотографиями, жемчужные бусы.

Ирине Васильевне 82 года, но выглядит она моложе. Молочного цвета кудрявые волосы лежат шапкой, в уголках глаз — морщинки-лучики. Она всегда мечтала жить в Пушкине. Но получилось не сразу.

«Вы кушайте, а я буду читать, чтобы потом мне не рассказывать», — Ирина Васильевна стала читать выбранные места из воспоминаний своего старшего брата Анатолия Васильевича Зубакина. Его рассказ включен в книгу бывших малолетних узников фашистских концлагерей «Как это с нами было». Он умер в 2017 году.

Ирочка и Толя жили с мамой и папой в Пушкине, на улице Коминтерна, сейчас это Оранжерейная. Жили хорошо, достойно, семейно. В мае 1941 года их детский сад отправился на летние дачи в Мельниковичи Псковской области. «Нам с Ирой было хорошо, потому что с нами всегда была мама — она работала на кухне», — вспоминал Анатолий Васильевич. На тот момент его сестре было четыре года, а ему — семь.

Грянула война. В августе пришло письмо от отца — его призвали в армию. «Никто тогда не мог знать, что это письмо окажется первым и последним за всю эту страшную войну». Тогда же начался тяжелый путь детей и воспитателей из Псковской области в Пушкин — метаморфоза детского сада в «детский дом на колесах».

Возвращаться домой пришлось лесом, обозом из 27 телег. Когда бомбили — спрыгивали и падали на землю. Дорога в Пушкин лежала через реку Лугу, перебраться через нее можно было только на барже, переправой. Тут тоже налетели немцы, и спрятаться было некуда. Снаряды падали рядом с баржей, поднимались волны. В какой-то момент цели для обстрела разделились: одну из барж прибило к берегу, другая была на воде. Это могло стать причиной, почему самолеты улетели. Дальше до города Луги добрались благополучно.

Детей и персонал поселили в военном городке, но и туда долетали снаряды от бомбежки города. Единственный путь к дому был по железной дороге. Решили прицепить еще три вагона к санитарному поезду, и без того переполненному. «Грузились в товарные вагоны ночью и очень быстро», — писал Анатолий Васильевич.

Во время поездки были бомбежки, но в основном люди умирали от голода и холода. «В нашем детском доме погибло три девочки и четыре мальчика. Умерших хоронили каждый день здесь же в лесу, а умирало их очень много».

Последние 20 километров до Пушкина шли пешком, бомбежки не прекращались. «Меня и сестренку постоянно опекала мамочка. Это большое счастье, что она была вместе с нами», — вспоминал Анатолий Васильевич.

Первый концлагерь и самокрутки из опавших листьев

Детский дом переехал на Парковую улицу, в дом № 18, хорошо известный дом Гудовича. «Многих детей уже успели разыскать и забрать родственники. В детском доме остались, в основном, найденыши и мы, дети обслуживающего персонала». 18 сентября 1941 года в дом на Парковой пришли немецкие солдаты, днем ранее началась оккупация города. Детей и женщин держали в подвале, не давали еды и воды. Где-то через неделю пленникам разрешили выходить на улицу — умирающих увидел немецкий офицер, и «увиденная им картина видимо потрясла его так, что он пулей вылетел обратно», — рассказывает в воспоминаниях Анатолий Васильевич.

На глазах Ирины Васильевны периодически выступали слезы, дрожал голос. Она читала отрывки из написанного братом и несколько раз повторила, что это все — правда. Страшная и бесчеловечная, но реальность тогда окружала людей. «Мы часами ждали, пока их повар выбросит из котла кость. Тогда мы с жадностью набрасывались на эту «пищу», вырывая из рук друг у друга. Фашистские изверги смеялись и издевались, при этом фотографировали нас. Чтобы хоть как-то выжить и прокормиться, мы вынуждены были собирать гнилую картошку, рыться в помойных ямах около немецких кухонь».

«Я очень хорошо помню, как братик меня за ручонку водил смотреть, как возле кинотеатра “Авангард” наших партизан вешали. Когда там построили церковь, святое место, я была счастлива», — вспоминает Ирина Васильевна.

В конце февраля всех пленных из Пушкина, Александровской, Тярлево, Павловска погнали в направлении Гатчины. «Ирочку мама везла на санках, а я шел пешком. Колонна растянулась на несколько километров», — писал Анатолий Васильевич. На гатчинском аэродроме был концлагерь. Взрослые работали — расчищали снег на взлетной полосе. Только им давали еду, «два раза в день по котелку жидкой баланды». Дети ухаживали за больными, для курящих заворачивали из опавших прошлогодних листьев самокрутки. «Закрутить было еще полбеды, а вот зажечь, прикурить и раскурить оказалось очень сложно и противно» — тогда Анатолию было восемь лет.

Дорога смерти

После Гатчины был перегон в немецкий тыл. Шли по 20 километров в день. Недалеко от Гдова, в 195 километрах от Гатчины, была переправа реки вброд. Вода ледяная, сильный поток сносил людей. Другого пути не было, и пленных загоняли силой. «Мама перекрестила нас с Ирой, взяла ее на руки, а меня крепко схватила за рукав и решилась идти». Переправились благополучно, только когда она во второй раз решила перевезти на санках вещи, они опрокинулись, поклажа уплыла по течению.

«Милые мои дорогие детки, не умирайте!», — причитала мама при расставании с Толей и Ирочкой. В Гдове детей поместили в приют, а ее забрали в больницу. Толя писал, что было много вшей, мало еды.

«Не разлучайте их друг от друга!», — последние слова матери, когда ее увозили на работы в Германию. «Я и сейчас не могу вспомнить, как мы прощались с мамой. Ее вдруг просто с нами не стало, и, казалось, мы о ней больше ничего никогда не увидим и не услышим», — писал Анатолий Васильевич. Таких детей были сотни, и главный страх был — уснуть и не проснуться.

«В детдоме у немцев Толенька все бывало спрашивал: “Ирочка, тебя не обижают? Как твоя воспиталка?”, — я говорю, — “Да нет, Толенька, ничего, но она каждую ночь с немцем спит”, — Ирина Васильевна смеется. — Я ж не понимала, что это такое. Простите, но все это быль».

В конце сентября 1942 года приют эвакуировали из Гдова в Саласпилс. В лагере было уничтожено сто тысяч человек, среди которых семь тысяч — дети. Из города смерти Толя и Ира спаслись чудом: весной 1943-го польский женский монастырь Лидзбарг-Варминьский заплатил нацистам, чтобы выкупить несколько сотен детей. В пути до приюта многие умирали, хоронили при дорогах. Часть детей оставили в приюте города Шедува. Там остались и Ира с Толей.

От семьи не убежишь

В приюте было лучше — трехразовое питание, «и даже давали кусочек булочки на ужин». С осени 1943 года стали приходить чужие люди, они смотрели на детей, изучали. Эти люди были готовы взять в семью приемного ребенка, и как-то раз две женщины обратили внимание на Толю. Его решили усыновить. «Узнав об этом, прибежала моя сестра Ира из младшей группы и бросилась мне на шею, рыдая. Удивленные женщины хотели уже отказаться от меня и выбрать себе другого мальчика. Но тут подошла воспитательница тетя Валя и успокоила женщин, сказав, что эту девочку скоро тоже возьмут в семью, и увела Ирочку в другую комнату. Мы с Ирой с самой войны не расставались, особенно когда не стало нашей мамы с нами, но желание жить в семье и понимание, что вдвоем нас не возьмут, было на тот момент сильнее всех чувств», — пишет Анатолий Васильевич. Ира тогда осталась в приюте, а его все-таки забрали.

Мальчик много работал по дому, развлекал песнями и танцами пьяного хозяина и его друзей, терпел побои. Весной он решился бежать, и пешком добрел до Польши. Когда решил вернуться обратно, то сбился с дороги и зашел в Восточную Пруссию. Около месяца Толю шатало по разным хуторам, ночевал, где придется. На одной из вокзальных станций его забрала полиция.

Супруги были рады, что мальчик нашелся. Хозяин больше его не бил, и Толя стал регулярно ходить в приют к Ире, носил гостинцы. Однажды туда пришла мама. «Я так растерялся и не знал, что мне делать. Я даже не мог двинуться с места. И только через несколько минут, придя в себя, я с ревом радостно бросился к ней», — вспоминает Анатолий Васильевич.

«Толенька пишет, что нас освободили советские войска, и мы уже поехали в Союз. А везли — дорог не было никаких. Один месяц там, другой месяц там. В дороге я уже умирала, меня сняли с поезда и отправили в Лугу в санаторий. И два года меня там откармливали», — вспоминает Ирина Васильевна. А брат ее поехал дальше, об их встрече через два года «без слез нельзя рассказывать», — добавляет Ирина Васильевна.

Не разлей война

В детских домах Ленинграда не было мест, поэтому из Луги 10-летнюю Иру с воспитательницей отправили в Выборг. Доехали без проблем, а за пограничную зону, где находился детский сад, пустить могли только девочку, без сопровождения. «Да тут недалеко, надо два километра лесом пройти по дороге, и там, на горочке, будет детский дом», — объясняли пограничники. Ире дали документы и отправили. «Помню как сейчас, у меня была сумка, сшитая из тряпок, через плечо».

На пригорке стоял белый двухэтажный дом, рядом бегали ребята. «Они сразу меня окружили,  привели к директору в кабинет. Он посмотрел мои документы, и говорит: “А у тебя есть братик?”, — я отвечаю, — “Да, Толенька”. Он меня посадил на табуретку, она такой большой мне показалась. Знаете, как раньше — большие табуретки, и в середине прорезь, чтоб брать. Ноги у меня болтаются, сижу, смотрю. И вдруг, вы представляете, входит Толенька, мой брат».

Наверняка, когда Иру отправляли в Выборг, у взрослых были сведения о ее брате, поэтому ее отправили именно туда. С дрожью в голосе Ирина Васильевна говорит: «Мы ведь всю войну были вместе, и как он меня от немцев защищал. Они, видимо, чувствовали, что война кончается, приходили в комнату и прямо вот так, — она широко провела рукой, — нас расстреливали. У меня даже есть ранение, и я им горжусь, — уже по-молодецки улыбаясь, говорит Ирина Васильевна, и показывает на левую ногу».

Обувь — лучший подарок

В детском доме под Выборгом жили дружно, но голод был страшный. «Если кто-то утащил за ночь хлеб, который был спрятан под подушкой, то мы даже не обижались. Летом собирали грибы и ягоды для всех — одному есть нельзя. Если у кого рот в ягодах — все, будешь наказан, без обеда, без всего. А мы ягодку съедим и губы трем, чтобы не было видно», — вспоминает Ирина Васильевна. За грибами ходили старшие, потому что разбирались лучше. Набрала как-то Ира целую корзинку грибов, а там всякие разные, но зато — много.

Если провинишься, то отчитывают перед всеми. Ирина Васильевна опустила голову вниз, сжала руки на коленках, а потом рассмеялась: «Я, слава богу, в это никогда не попадала». Отрядов было несколько, мы вставали буквой “П”, и я всегда сдавала рапорт — голос громкий был».

А баня была на берегу залива. Ребята постарше воду носили, мальчишки дрова кололи, а кто умел иголку в руках держать — чинили белье перед баней. «Воспиталка часы берет: “Так, девчонки, заходим, десять минут”. Я как приду — все тазы разберут. Пока таз освободится, она уже: “Так, выходим, сейчас мальчишки”. И я на голову себе таз — раз, кувырк, — Ирина Васильевна делает движение, будто опрокидывает на себя тазик с водой, — как будто я вымылась. А воспиталка проверяет, чтобы голова мокрая была».

У детского дома были шефы — морское училище. «Они нам к каждому празднику на грузовой машине привозили подарки, — улыбаясь, вспоминает Ирина Васильевна, — Обувочку-то выдавали на год, а мы в апреле уже бегали босые — жалко было обувь, ведь больше не дадут. Подошву подвязывали веревками, если оторвется».

Где-то в 1970-е годы на месте этого детдома сделали пионерский лагерь — место было красивое.

Жена, мать, бабушка и королева вальса

Из детского дома выпускали в 14 лет, и Анатолий вышел раньше. Его определили в Фабрично-заводское училище в Ленинграде, там было общежитие. Из детдома Иру тоже направили в это училище, которое она окончила. А потом нашлась мама. Тогда было постановление, что директора всех детских домов должны давать списки для тех родителей, кому нужно было искать своих детей. И теперь они жили втроем в общежитии. «Этот дом до сих пор там находится, я часто туда хожу, смотрю на наши окошечки на третьем этаже».

Работала Ирина Васильевна секретарем в филиале Научно-исследовательского института имени академика А. Н. Крылова. Она показывает фотографию коллектива своего отдела — коллаж из портретных снимков. На фото — молодая женщина с правильными чертами лица, блондинка с кудрявыми волосами, это и есть Ирина Васильевна. Еще одна фотография стоит в серванте — там Ирине 23 года, красивая и стройная женщина.

Около 20 лет она работала в «Уране», и честно признается, что любила свое дело. Ездила в командировки, составляла отчеты. В 55 лет вышла на пенсию. После этого еще три года Ирина Васильевна работала в ветлаборатории на Московском проспекте, а потом «внуки пошли». «Конечно, мы с голода не пухнем, хватает пенсии, у меня дети очень хорошие, все нормально. Но вот обидно, что нас, малолетних узников фашистских концлагерей, не признают. Блокадники же были у себя, здесь», — с некоторой обидой в голосе, но без особой жалобы говорит Ирина Васильевна.

Старшей ее дочке в сентябре будет 62, младшей — 52. Дети перевезли ее в Пушкин после смерти мужа в прошлом году — находиться на прошлой квартире было тяжело. Живет Ирина Васильевна в однокомнатной квартире.

На тумбе стоят белые розы — это для мужа, на кладбище. Рядом с ними фабричный гобеленчик — Петропавловская крепость, и по набережной гуляет Александр Сергеевич Пушкин. Картинка — подарок за лучшее исполнение вальса на Дне пожилого человека в 2014 году. В молодости Ирина Васильевна занималась в хореографическом ансамбле, а тут это произошло неожиданно. «Я так растерялась, думаю, хоть бы партнер хороший попался. И так все получилось классно!».

Пусть говорят

«Я очень рада, что военную тематику не забывают. Мы столько пережили, нас осталось так мало. Не говоря уж об участниках войны, как мой котик, Константин Николаевич — Ирина Васильевна показывает фотографию с мужем, — Он, конечно, старше меня». На фотографии ему 94 года. С Константином Николаевичем жили недолго вместе, 10 лет. Познакомились на отдыхе. Первый муж, фамилию которого носит Ирина Васильевна, умер.

У Ирины Васильевны много медалей, хранит она их в файлике, в пакетике «крупа манная» — особенно гордится «Звездой узника» — это подтверждение силы воли и желания жить четырехлетней девочки. Говорит, что медали мужа надо бы в музей сдать, чтобы не лежали дома просто так. 

В 2000 году Ирина Васильевна вступила в Колпинское отделение Общества бывших малолетних узников фашистских концлагерей. Сначала там было полторы тысячи человек, а через 19 лет участников уменьшилось в три раза. Каждую среду они собираются, но сейчас — каникулы. Собирают взносы — 50 рублей в год. «Мы обязательно должны это все написать. Две книги издали, и самое-то главное, что это все — быль», — говорит Ирина Васильевна про книгу «Как это с нами было» — вторая часть воспоминаний бывших узников.

Уже к концу беседы Ирина Васильевна сокрушается: «Мы не умеем о себе говорить, хотя много о чем надо рассказать».

 Серафима МИХАЙЛОВА

Write a comment

Comments: 0