Храм мой храм…

С Игорем Бурмистровым я познакомился в Пушкине, в галерее ILMA в октябре 2017 года, когда состоялась выставка его супруги, Марины Антониновны Жуковой. Очень живой, энергичный, он привлек к себе внимание, когда выступил на открытии выставки. Экспозиция по большей части состояла из рисунков и эскизных картонов, воплощенных в настенной росписи храмов Санкт-Петербургской и Ивановской епархии. Удивительно светлые и воздушные образы привлекали внимание своим совершенством и какой-то умиротворенностью — даже детишки, в большом количестве присутствующие на открытии, смотрели на работы с любопытством.

Надо сказать, что супруги Игорь Бурмистров и Марина Жукова с самого начала создания Ассоциации царскосельских художников принимали в ее деятельности самое активное участие. Примерно через год состоялась выставка, на которой Игорь представил свои работы. А этой весной мы встретились с ним, и он рассказал, что сейчас открывается выставка в Союзе художников на Большой Морской, на которой представлены большие картоны росписи храма Архангела Михаила в Ораниенбауме, построенного по проекту петергофского дворцового архитектора А. К. Миняева. Храм был освящен в 1914 году. Мы договорились встретиться в мастерской и подробно побеседовать с четой художников.

Буферный парк еще дремлет, пребывая в преддверии весны. Несмотря на середину апреля, небо затянуто облаками, и кое-где еще лежит снег, выпавший ночью. На Детскосельском бульваре пустынно. Поднимаюсь по лестнице. На последнем этаже висит необычное огромное круглое полотно метров пяти в диаметре, больше похожее на компас. Несколько радиальных клиньев, на одном из них, на почти истлевшем куске, едва проглядывающий женский силуэт. Двери открывает Игорь, говорит, что это работа Марины Жуковой, экспонировавшаяся в Русском музее.

Сколько мастерских мне довелось посетить — не счесть, и каждая отличается своим убранством и атмосферой. А здесь пришлось надеть тапочки: стерильная чистота и порядок, море удивительно мягкого света. Каждый предмет на своем месте. Между окон у стены стоит большая, недавно законченная икона Спасителя. Книжные шкафы заполнены альбомами, с потолка у окна свисают рукотворные половики — уютное декоративное убранство. Большой стол, на нем лупа, и на подставке маленькая икона в работе, а рядом палитра и тоненькие кисти. 

Образ Спасителя, созданный в мастерской на Детскосельском бульваре, теперь находится в соборе Архангела Михаила в Ломоносове
Образ Спасителя, созданный в мастерской на Детскосельском бульваре, теперь находится в соборе Архангела Михаила в Ломоносове

Игорь рассказывает о себе:

— Родился в Куйбышевской области, но только родился. До 20 лет жил в городе Горьком. Родители были авиаконструкторами — и папа, и мама. А занимались они конструированием истребителей, начиная от МИГ–21 и до МИГ–29, разработки были очень серьезные.

Папа заметил мое увлечение рисованием, взял меня за руку и отвел в изостудию Дворца культуры имени Ленина. Как сейчас помню, там висела картина немецкого художника эпохи Возрождения «Контрабандисты». В студии были папки с академическими рисунками Императорской Академии художеств. Вел изостудию художник Александр Иванович Маркеев, в прошлом фронтовик, который летал на штурмовике. До войны он успел закончить художественное училище, дошел до Берлина. И там, в берлинской Академии художеств набрал акварельной бумаги на всю оставшуюся жизнь, потому что сам был акварелистом и писал небольшие работы. Это была колоритная личность: выпив бокал вина в буфете и поправив свой неизменный галстук-бабочку, он усаживался в кресло, стоящее на подиуме, и рассказывал про великих художников. Он сумел ввести нас в самую сердцевину искусства, мы были захвачены им на всю оставшуюся жизнь…

А дальше у меня все было традиционно — неудачная попытка поступления в Академию, учеба в Горьковском художественном училище, новая попытка, затем армия. И только после этого я стал вольнослушателем, а затем и студентом Академии художеств в Ленинграде. Академию я закончил в мастерской Андрея Андреевича Мыльникова. Считаю его учителем с большой буквы, сумевшем привить высокое представление об искусстве. Еще в студенческие годы меня привлекло к себе церковное искусство, но отношение к нему было чисто профессиональным, не духовным. Одним из моих любимых художников стал француз Жорж Роу. Он был верующим человеком, у него было восемь детей, и он делал витражи для храмов. Второй живописец, перед кем я преклоняюсь, — Павел Дмитриевич Корин, всю жизнь был православным, писал уходящую Русь.

Эти художники заронили во мне зерна любви к религиозному искусству. Сначала я посещал Князь-Владимирской собор, потом Никольский. Больше приходил, как говорил Бунин, «помечтать». Пение, созерцание икон — это мне нравилось. А уже позже, когда стали появляться книги русских философов и духовная литература, мне удалось многое прочитать. И тогда мало-помалу стал посещать храм уже более осмысленно. И таким образом воцерковлялся. Параллельно шло личное творчество и церковное — они формально не пересекаются. А пересекаются внутренне, я бы так сказал.

На своих холстах я стараюсь запечатлеть детские воспоминания, впечатления, которые глубоко осели в моей памяти и пытаюсь перенести их в свои работы, поэтому в них много света и солнца. Воспоминания — глубоко личная вещь, тем более — их интерпретация на холсте. Кому-то нравится, а кому-то нет... Вот стодолларовая бумажка всем нравится, а здесь совершенно другое.

Мы живем на улице Савушкина, рядом открылся Благовещенский храм, его возвратили церкви. Раньше там был резиновый завод. Обтянули стены холстом, и появился священник — отец Иоанн Малинин. Я его узнал, когда-то исповедовался ему в Князь-Владимирском соборе. Подарил ему копию Спаса Нерукотворного Симона Ушакова, над которой работал довольно долго. Ему понравилось, и он предложил написать Благовещение, а потом еще. Затем храм закрыли на реставрацию, которой занялась фирма «Пикалов и сын». И они предложили мне написать Евангелистов. Реставрация велась на государственном уровне, ее контролировал КГИОП.

Параллельно шли выставки. Первая персональная была на Пушкинской улице, 10. Там я перезнакомился со многими художниками: Анатолием Заславским, Владимиром Паршиковым, мнениями которых я дорожу — и они очень поддерживали меня. 

С 1996 года моя линия определилась, она стала ясна и понятна. Ее считывали те, кто интересуется искусством. В 2000 году вместе с Анатолием Заславским и Владимиром Паршиковым у нас была совместная выставка в IFA (Международный союз художников). Потом была выставка «Безнадежные живописцы» — художников, передававших свои эмоции языком живописи. Она состоялась в стенах музея Мухинского училища.

В 2002 году произошло событие, определившее всю нашу дальнейшую жизнь. У нас с Мариной умер сын Гурий, у него был порок сердца. Дочери Верочке в тот год исполнилось 12 лет (сейчас она уже ведущий архитектор в известном архитектурном бюро «Студия 44»). Мы общались и знакомились с разными священниками, а с отцом Георгием Мицовым стали очень близки Он был искусствоведом в Русском музее до того как, по его словам, «ушел в попы». Отец Георгий служил на Псковщине, в деревне Теребени, в церкви, построенной родителями М. И. Кутузова.

После ухода Гурика мы сблизились с его духовником — отцом Евгением Струговщиковым, он стал и нашим духовным отцом. Теперь без него мы себе жизнь не представляем. Бывают всякие проблемы, и он помогает их разрешить.

Как раз в это время у нас началась работа в Николо-Шартомском монастыре. Возглавлял монастырь архимандрит Никон, поднявший его из руин. А когда подошло время расписать главный храм монастыря, один ивановский художник порекомендовал нас, и мы были приглашены на смотрины. После создания эскизов приступили к работе. Сейчас отец Никон митрополит Астраханский. Первый год мы отработали западную стену, а потом в течение десяти лет ежегодно выезжали туда и таким образом расписали весь храм. Но параллельно с этим у нас были и другие заказы». 

В разговор вступает Марина:

— Одним из них мы очень дорожим. Матушка Георгия из Иерусалимского Горненского монастыря пригласила нас расписать трапезную. Мы сначала съездили туда в паломническую поездку. Побывали в монастыре, показали фотографии своих работ. Потом Игорь в шутку приговаривал: «Почему нас не приглашают на Святую Землю?» и все повторял: «Что-то долго из монастыря нет вестей». И вот в почтовом ящике обнаруживаем письмо — приглашение, написанное красивым почерком. Совершенно неожиданно для нас. В 2006 году мы выполнили роспись в большой трапезной — там два ряда красивых парусных сводов. Мы успели закончить работу к юбилею матушки».

Игорь: «Потом был Никольский храм в Озерках, Выборгского района Ленинградской области, построенный в коттеджном поселке, который мы полностью расписали, а Марина еще написала иконы. Был заказ в Шуе — там мы расписали алтарь Воскресенского собора.
В 2013 году нас пригласил отец Павел Суслов в храм Архангела Михаила в Ломоносове. И сразу заказал две иконы: «Иверская Богоматерь» и «Царственные страстотерпцы».
И ему так понравилось, что он сказал, что когда будут финансовые возможности, он пригласит нас на роспись храма. Вот с 2013 года мы без пауз работаем над этим собором, расписав 2300 квадратных метров. Хотел еще остановиться на таком любопытном моменте. Когда Гурик ушел, первый год мы поехали на объект к отцу Никону. Пять лет я вообще не писал картин. Потому что это отошло и стало неважным. И вот эти пять лет стали самыми счастливыми в плане творчества. Потому что когда ты с себя стряхнул то, что называется «самость», наступает большое облегчение. Творчество — это беспокойство самореализации. Вот как у отца Сергия Булгакова, он пишет, что увидел Небо открытым после смерти сына. Горе человека исправляет. Я занимался исключительно церковным искусством. И только через пять лет вернулся к своему личному творчеству, состоялись три персональные выставки в Манеже.

Что касается живописи, я хочу подойти через нее к своим воспоминаниям детства и детству моих детей. С другой стороны, важно оставить минимальное количество символов и знаков. Само красочное поле, сама краска, она уже как в музыке несет настроение. Мой учитель Андрей Мыльников говорил: «Две краски, положенные рядом, могут вызвать печаль, грусть, раздражение, ненависть или наоборот умиротворение». И это очень важно лично для меня. Мне хочется очистить силуэт, уменьшить количество элементов в картине, так, чтобы это было естественно: поле, лес, облако, сарай — то, что ребёнку кажется чудом. Когда я ездил к бабушке в деревню, уходил писать акварели: огороды, сенокос, облака. Теперь образ Гурия соединяется с этими впечатлениями. Вот хочу — не хочу, а всегда его нарисую, не знаю, почему».

Игорь вздохнул с облегчением: «Ну вот все про себя рассказал, а Марина сама поведает о себе». Мы пьем чай с темным, душистым, алтайским медом, за окном проглядывает солнце.

Марина: «Я родилась на юге Западной Сибири, в городе Кургане. Родители попали туда после окончания университетов. Папа окончил московский, а мама свердловский. Они были первыми профессиональными журналистами Зауралья. Как раз была основана газета «Красный Курган». Родители работали в газете, поочередно заведовали отделом культуры, дружили с художниками. И, можно сказать, формировали их мировоззрение. Когда в городе открылась первая художественная школа, мои родители, конечно, освещали это событие. В школу принимали с 12 лет, а я пошла с восьми. Всю жизнь учусь рисовать и продолжаю это делать. И никем другим, кроме художника, мне никогда не хотелось стать. После восьмого класса поступила в художественное училище. Родители отпустили меня в Свердловск, там у меня жила бабушка. Сразу после училища не удалось поступить В Академию, — ну это всегда так бывает. Осталась в Питере, год готовилась и стала студенткой. На первом курсе мы познакомились с Игорем Бурмистровым, и с тех пор всегда вместе. Я училась в мастерской Моисеенко. Моим однокурсником был Коля Романов. Именно он через много лет ввел нас в круг царскосельских художников. Темой моей дипломной картины была зимняя зауральская деревня с ее сияющими красками. Андрей Андреевич Мыльников провидел иконописное начало в моей работе.

Это был 1987 год. Было перестроечное время, но мы успели закончить Академию еще при советской власти. После завершения художественного образования я работала в области актуального искусства — contemporary art и добилась определенных успехов. Русский музей приобрел мои работы, было много международных выставок и персональная — в Русском музее. В моей концепции лежал уход от поверхностной индивидуальности, вглубь. С. Л. Франк разработал учение о том, что подлинная реальность лежит где-то глубоко. Вот мы сидим здесь разговариваем, пьем чай, у нас чашки стоят, а на самом деле это не так — подлинная реальность в глубине, и она общая для всех людей. У буддистов есть нечто подобное: дрожание отражения воды на поверхности не подлинное, а подлинное то, что в глубине.
И мне хотелось добиться самопрорастания искусства. Для этого я свои живописные работы соскоблила и из них сшила одежду. Потом книги наглухо зашила, вот такие объекты появились, один из них вы увидели на лестнице. 

А в церковном искусстве очень важно ограничить себя в своей индивидуальности. У меня много заказов на написание икон. Я не делаю разницы между работой для большого, известного храма или для частного заказчика, работая с одинаковым напряжением. Роспись храма архангела Михаила в Ораниенбауме я считаю делом своей жизни. Это очень важная работа — большая, сложная, многолетняя».

Марина обращается к Игорю: «А ты как считаешь?». Вопрос не застает Игоря врасплох, и, улыбаясь, он отвечает: «Ты же знаешь, как я отношусь к храму». Речь заходит о выработке стиля этой росписи и его источниках, одним из которых является позднеафонская икона. Перенесение ее принципов в монументальное искусство оказалось непростой задачей.

Игорь: «Однажды, когда мы работали в монастыре, архимандрит Никон дал Марине для копирования большую греческую афонскую икону «Скоропослушница». Отдал сюда, в Питер, на всю зиму. И во время работы Марина обнаружила там совершенно новые для себя особенности живописи. Нужно прожить с ней какое-то время, прочувствовать каждый мазок, перенести его на другую доску, подобрав цветовую гамму. И тогда ты становишься иным человеком, пред тобой открываются новые горизонты. На Афоне сформировался синтез византийской традиции с элементами живоподобия. Он очень плодотворен для нас, художников, получивших академическое образование. То, что мы сейчас делаем в Ораниенбауме, — это синтез византийской, афонской традиции и, конечно, академизма. Из каждого из этих стилей мы взяли то, что позволило органично создать образ этого храма, органично связать живопись с архитектурой. Получается, что нас будто кто-то ведет. Нам удалось создать содружество художников, которые нам помогают выполнить фигуративную часть росписи — наши замечательные коллеги-живописцы Петр Чесноков и Андрей Васильев. Молодые художники выполняют орнаменты.

Монументальная секция Союза художников выдвинула Марину и меня на соискание звания «Заслуженный художник России». Пока идет сбор документов»

 Пока мы общались, за стеной периодически раздавался звонкий лай. И наконец-то дверь открыли. Лохматый пёс по кличке Валик с радостью бросился ко мне, обнюхал и немного успокоился.

Закончилась наша интересная беседа небольшой фотосессией. Мне показали готовые иконы Марины и картины Игоря, а также снабдили таким количеством информации, что ее вполне хватило бы на небольшую повесть. Удивительно доброжелательное семейство. Чувствуется, что Марина и Игорь работают в полной гармонии. Осталось только съездить в Ораниенбаум и воочию увидеть их творения. 

Харис Шахмаметьев,

фото автора 

Write a comment

Comments: 0