Пейзаж как автопортрет художника

С художником Николаем Александровичем Романовым мы несколько раз встречались
в Пушкине на выставках в открытой два года назад галерее ILMA на Набережной улице в лютеранской кирхе.
От него всегда веяло каким-то спокойствием и уверенностью. Его умные, серые глаза смотрели приветливо и излучали доброжелательность. Небольшая бородка придавала ему слегка богемный вид, а небрежно повязанный шарф говорил о принадлежности к искусству.

Прошедшим летом в нескольких залах Союза художников на первом этаже открылась колоритная выставка Николая Романова, которая была кураторским проектом искусствоведа Ольги Прожеровой. Неоценимую помощь в организации выставки оказал царскосельский художник Вадим Маслов. На выставке было представлено 37 работ Романова из циклов разных лет: венецианского, французского, греческого и неаполитанского.

В конце ноября мы встретились там с Николаем. Стояла пасмурная погода — серый город, серое небо, серый асфальт. И вдруг сквозь окна на Большой Морской проглянуло буйство красок: море, солнце, яркая экзотическая зелень  — словно глоток живительной влаги в серых буднях зимнего бесснежного города.

А теперь все по порядку. Родился Николай Романов в семье военного в Пушкине, напротив лютеранской церкви, в красном здании между двумя прудами. Поэтому, когда в кирхе открылась галерея, для него это стало словно возвращением в юность.

По его словам, с детства особо искусством не увлекался. В третьем классе пошел в бывшую Николаевскую гимназию, где работала лыжная секция, в которой занимался до десятого класса. И только в пятом классе записался в студию рисования Дома пионеров, который находился в Запасном дворце. Руководил студией бывший отставник Леонид Александрович Лужков.

— Спортом занимался больше для удовольствия, в больших соревнованиях не участвовал. После восьмого класса старшие ребята, среди которых был Саша Сигов, поступали в Серовское училище. Сейчас он очень известный художник в Петербурге. Я тоже после окончания восьмилетки попытался поступить, но не получилось, потому что никакой серьезной подготовки у меня не было. Два года продолжал учиться в школе, а Саша меня консультировал.

И во второй раз была неудача. Но меня пожалел руководитель реставрационного отделения Михаил Александрович Никифоров, который, даже не знаю каким образом, взял в кандидаты. Меня приняли под его ответственность, и к январю я сдал все экзамены.

После первого курса меня забрали в армию на два года в дивизию Дзержинского в Подмосковье, где почетным военнослужащим был зачислен Буденный, у нас в казарме стояла его заправленная койка. Мне было поручено написать картину Буденного на коне. А я не умел рисовать лошадей, и мне принесли много репродукций на тему Гражданской войны. Среди них была одна работа выдающегося ленинградского художника Моисеенко — так впервые я познакомился с живописью Евсея Евсеевича.

Через два года я вернулся из армии и восстановился в Серовском училище. Сдал документы и отправился пешком на вокзал. По пути в книжном магазине случайно наткнулся на художественный альбом работ Моисеенко. И тут как будто звезды сошлись. Денег оказалось ровно столько, сколько стоил этот альбом — 4 рубля 12 копеек. Пока я ехал в Пушкин на электричке, пересмотрел весь альбом, и уже тогда другой мысли не было — буду поступать учиться только к Моисеенко.

Сначала я хотел заниматься реставрацией живописи. Это было связано с дружбой отца с главным хранителем Павловска А. М. Кучумовым. Мне доводилось иногда появляться в Павловском дворце. Правда, мои родители оба были военные, технари, далекие от искусства. Я предполагал, что, закончив училище, буду работать в музее. Но появились новые цели, реставрация уже была не интересна. В двадцать лет я точно знал, что стану живописцем.

Мечта сбылась, я поступил к знаменитому профессору, выдержав серьезный конкурс. Это было для меня счастье, потому что он был не просто педагог, без всякого преувеличения можно сказать — отец родной. Во-первых, потому, что он меня не сломал — в Академии такое случается. Поступает одаренный студент, за время учебы варится в одном котле со всеми, и выходит средненький художник. Он как-то сумел сохранить меня в тех рамках, которые были от природы. Шесть лет пролетели незаметно, закончил в 1987 году, получив за дипломную работу серебряную медаль Академии художеств.

Дипломная работа Николая Романова «Пристань». 1987 г.
Дипломная работа Николая Романова «Пристань». 1987 г.

Дипломная работа «Пристань» была большая не только по размерам (3,2 х 2 м), но и по замыслу показать групповой портрет современника. На полотне живут различные по возрасту персонажи из разных социальных групп. На холсте изображена белая река, дебаркадер и вход на него. А на скамейках сидят и стоят люди: художник с друзьями, мать с девочкой в красном платье и еще несколько человек в ожидании переправы. От пристани в белое пространство, в арку, уходит тоненькая фигура женщины, словно в поисках неведомого. Главную идею можно трактовать по-разному, но в принципе это нескончаемая река жизни с ее радостями, печалями, взлетами и падениями. Цветовое решение всей картины пришло во сне и мне понадобилось лишь несколько часов, чтобы создать первоначальный подмалевок.

Самое сложное заключалось в том, что мне пришлось выступать последним, а это только прибавило волнений. По мнению Моисеенко, я должен был закрывать защиту, потому что у меня, по его словам, был лучший диплом. Моя подача была в ключе Евсея Евсеевича, и я этого не скрываю, и не нахожу ничего плохого в том, чтобы быть достойным своего учителя. Задачи, которые ставил Моисеенко перед учениками, развивали композиционное мышление, заставляли думать и раскрывать свои скрытые возможности. Самое главное, что мы, его воспитанники навсегда усвоили, что художник — не профессия, а судьба, которую нужно заслужить. Чтобы стать художником, нужно много труда совершить и не только над своим ремеслом, но и над своим духом. Сейчас «Пристань» хранится в музее Академии.

После института я поступил в молодежное объединение при Союзе художников, и меня на два месяца отправили в Гурзуф, на пленэр. Там собирали со всего Союза молодых, талантливых художников. В Гурзуфе были прекрасные мастерские, выдавались материалы, только работай. А какие там пейзажи!

До этого я писал в основном пейзажи средней полосы России. Побывал в Пушкинских горах, где создал две серии работ: «пушкинскую» и «деревенскую». Так родились работы из жизни великого русского поэта: «Пушкин с Натальей Николаевной», «В Михайловском», «Раненый Пушкин». Каким-то образом художник оправдывает свое место рождения, даже скорее утверждает его — для меня это Царское Село.

А когда я попал на море, заразился югом, солнцем, необыкновенным светом и потрясающим цветовым колоритом. С Гурзуфа все и началось.

После окончания пленэра приезжала московская комиссия, все очень серьезно  отсматривала. После Академии я получил большой заказ на два полотна от Министерства культуры. Мне было предложено сделать эскизы, по которым я написал работы: «Вечер в деревне» и «Бабье лето».

А потом все рухнуло, кризис в стране изменил и жизнь художника: отменились заказы, исчезли бесплатные творческие базы. Пришлось выживать. Мне повезло: португальский галерист Энрико Пинту из Браги заинтересовался моими работами. Он учился в нашем университете, закончил философское отделение, жена у него была русская. Следующим этапом были командировки в Португалию. Сотрудничество продолжается и по сей день, и с тех пор моя семья почувствовала вкус к путешествиям: Греция, Крит, Италия, Франция, Венеция…

В 2007 году меня пригласило французское правительство на международный фестиваль в Кольюре, посвященный 100-летию фовизма. Там жили Анри Матисс и Андре Дерен, там они написали Манифест фовизма. В бывшем королевстве Майорка на границе с Каталонией все облачено в розовый цвет. Кольюр посетили все известные художники. Это сказалось на жизни города: на 3,5 тысячи жителей там 42 художественные галереи.

Характерный прием фовизма — обобщение пространства, объема и рисунка, сведение формы к простым очертаниям, исчезновение светотени и линейной перспективы. Предположим, вам надо нарисовать персик. Спелый персик имеет три цвета: фиолетовый, розовый и красный. Чтобы выразить образ персика, можно нарисовать три круга и выкрасить их в эти цвета, а для активизации цвета обвести их по контуру черной краской.

Фовисты были одними из первых, кто разрушил традиционное искусство. Дебют фовизма состоялся в Париже на выставке в 1905 году. Идеолог фовизма Анри Матисс писал, что выставка произвела фурор: «Исходный пункт фовизма — решительное возвращение к красивым синим, красивым красным, красивым желтым — первичным элементам, которые будоражат наши чувства до самых глубин».

За месяц, проведенный в Кольюре, Николай написал 17 работ.

— Конечно, полностью отнести мои работы к фовизму нельзя, однако, я использую некоторые приемы этого направления в своем творчестве. Мой стиль ближе к реализму, в нем присутствуют также элементы абстракции. В течение многих лет я выработал свою собственную манеру живописного письма. Все начиналось с моего увлечения обратной перспективой. Той самой, которой пользовались Андрей Рублев и Дионисий, и которую так охотно используют дети. Меня привлекло в этом удивительное ощущение отрешения от суеты и в то же время открытости, которое было свойственно произведениям древнерусского искусства.

Еще в годы учебы Романов участвовал в работах по восстановлению иконостаса в церкви Белозерского монастыря, где произошло знакомство с настенными росписями Ферапонтова монастыря, вызвавшими сильное эстетическое потрясение. Подобно озарению пришло понимание того, как устроено пространство древнерусской живописи: как соотносятся цветовые пятна внутри плоскости, как работают ритмические повторения в композиции. Фрески
Дионисия открыли для Романова и силу воздействия синего цвета на человеческое восприятие.

— Одним из источников вдохновения для меня явилось также творчество Поля Сезанна. Именно оно дало мне богатый материал для творческого анализа и осмысления собственных возможностей. Ну и, конечно, самое главное, что я нашел именно тот тип природы, который наиболее соответствует моему художническому темпераменту. Природа южных стран энергетически питает мое творчество.

Тем не менее, к русскому пейзажу я обращаюсь всю жизнь. Очень люблю писать зиму, с ее звонко-хрустящим снегом, с синевой теней, с прозрачным воздухом. Особенное значение для меня, конечно, имеет Царское Село. В Екатерининском парке скрыто бесконечное количество сюжетов для художника. Для меня особенный подарок — когда идет дождь, и в парке никого нет. Иной раз встречаются незабываемые сюжеты. Однажды в безлюдном совершенно парке наблюдал женщину, погонявшую козу. Другой раз гляжу — идет высокий мужчина в камзоле, треуголке, ботфортах и с тростью. И нас только двое на аллее. Подходит. Оказался, художник Андрей Геннадиев. Но главное, конечно, это красота, благородство пропорций и перспектив нашего любимого парка. У меня есть работы, написанные на сюжеты с Китайской горкой, с Гераклом, с Екатерининским дворцом. Периодически эти работы экспонируются на выставках в Царском Селе в галерее ILMA.

Очень интересной была работа в проекте совместной выставки академистов и семерых современных художников в Неаполе, где когда-то жил и писал Сильвестр Щедрин — один из классиков русского пейзажа. Продолжением этого проекта будет выставка в Москве.

А венецианская тема появилась у меня так. В галерее «Арка» в Петербурге, с которой мы много лет сотрудничали, мы с женой познакомились с известным итальянским графиком Уго Баракко. Потом вместе гуляли в Петродворце, лазили на крышу нашей мастерской на Псковской, откуда видны все соборы, — словом, подружились. Неожиданно Уго предложил мне написать в моей манере очаровательный садик в его доме в Венеции, которым он очень гордится. Мы прожили у него в гостях целый месяц. С тех пор этот удивительный город не отпускает мое воображение, вновь и вновь я возвращаюсь к его образу.

В моей Венеции вы не найдете следов карнавала, никаких туристов, засоряющих суетой пейзаж. Я пишу лишь рио, дома, мосты, отражающиеся в воде. Меня завораживают разноцветные фасады и живописные фактуры изъеденных временем стен венецианских домов и палаццо, которые заполняют берега каналов. Они бросают тени и рефлексируют в солнечных лучах, создают пластичные образы на воде. Когда пишешь Венецию, понимаешь, что надо спешить запечатлеть навсегда этот уникальный город, который, как говорят ученые, обречен на гибель.

Мы переходим к полотнам, на которых изображены горы. После солнечной Италии — как-то не-обычно. Николай рассказывает об очередном путешествии:

— Однажды вечером звонит сын и говорит: — Я ухожу в горы. — А с кем идешь?  — Один.

Я рассказываю об этом супруге, а она, в свою очередь, — сыну: поедешь с папой. Сын сопротивлялся до последнего, но все-таки мы отправились вдвоем.

Из Иркутска поехали в город Аршан, потом — по Байкало-Амурской магистрали. Натерпелся я там — не передать, похудел на 10 килограмм. Хотя и шли пенсионерскими маршрутами. Но нам повезло, в этом регионе обычно погода минус 20–25 градусов. А когда мы приехали, все время было минус 5 и светило солнце. Все путешествие длилось чуть больше двух недель.

Я, конечно, нисколько не жалею: удалось написать серию работ «Саяны».

Если вы начнете пристально разглядывать мои картины, то найдете в них немало неожиданного. Знак, визуальная загадка — это ключ к пониманию содержания произведения. В этом смысле я полный последователь своего учителя Моисеенко, который говорил: «Пейзаж должен нести свой ключ, смысл. Пейзаж не только фиксирует мгновение. Это мир, рожденный художником».

Поэтому в моих работах нужно стараться отыскать эти образы, например, большой белой птицы, распростершей гигантские крылья над утренним городом, или греческой вазы, возникающей на месте озера в просвете между деревьями. Зритель, принимающий мое приглашение к своеобразному сотворчеству, вдруг открывает, что вход в освещенный лунным светом дом у подножия горы, на самом деле ведет внутрь этой самой горы, что маленький фрагмент пейзажа уводит его в совсем другую реальность.

Художник показывает, как это работает на расположенной неподалеку работе «Деревенская сказка». На картине зритель видит уютный ночной деревенский дворик с навесом над поленницей и другими постройками, освещенный светом из окошек стоящего рядом дома. Постепенно глаз привыкает и из темноты выступает силуэт женщины в платке. Но на этом постижение образа картины отнюдь не заканчивается. Кто заглядывался с освещенной поляны в лесные чащи, полные сгустившегося сумрака, тот поймет, что за настроение царит в романовской картине. Вдруг, из окружающего дворик ландшафта глаз начинает выделять очертания сказочной птицы. Затем от горы вдалеке отделяется существо, которое автор называет ночной кукушкой, а большая плоская рыба оказывается распластанной под ногами хозяйки. Оживает сказка в деревне. 

На выставке Николая Романова в выставочных залах Союза художников
На выставке Николая Романова в выставочных залах Союза художников

Рядом висит необычная розовая картина, на которой изображены двое, плывущие на лодке с удочками в руках.

— Это отец и сын, а работа называется «Ловцы облаков». Как видите, здесь герои как бы парят в розовом небе среди облаков. Мне хотелось вложить в эту вещь особое содержание: у каждого есть мечта, и она непременно сбудется.

Мы заканчиваем беседу и отправляемся в мастерскую Николая Романова, которая находится на Псковской улице. Сквозь светящиеся окна выставочного зала на первом этаже видны его работы, и некоторые прохожие останавливаются, с любопытством рассматривая живописные полотна.

Идем пешком мимо знакомых мест. Вот здание церкви на улице Римского-Корсаково, в котором в советское время находился Комбинат живописно-оформительского искусства. Проходим мимо нового здания Мариинского театра, обруганного местными жителями (да и не только ими). Многие петербуржцы так и не привыкли к этой стеклянной громадине в историческом центре, а переходный мостик из старого здания театра в новое визуально делит колокольню Никольского собора пополам и убивает вид набережной Крюкова канала.

Доходим до Псковской. Перед нами высокий дом с двумя башенками, в одной из которых мастерская Николая Романова и Юлии Вальцефер, тоже выпускницы Академии художеств.  Юлия — потомственная художница, ее отец Виктор Александрович Вальцефер  — один из крупнейших советских графиков, мама Ксения Борисовна, закончила мастерскую Михаила Аникушина, занималась скульптурой и графикой.

Лифт площадью в квадратный метр со скрипом возносит на мансарду. Небольшая вытянутая комната заканчивается эркером, расстояние от одной до другой стенки — пара метров. 

Вид из окна необыкновенный. Перед нами ржавые крыши, небольшая площадь и ближе к линии горизонта величественный купол Исаакия. Все это старый Петербург, но где-то уже проглядывают новые здания бизнес-центров.

— Это ограниченное пространство в старой мастерской в шестнадцать метров заставило меня относиться к созданию работы особым образом. Так как отхода нет, я приспособился выстраивать композицию практически фрагментами.

Совсем недавно я получил новую просторную мастерскую на Черной речке. Окно в пятьдесят квадратных метров, светло, как на улице.

Мы пьем чай. У окна лировидный фикус упирается в потолок. Вообще в мастерской потрясающие цветы, например, кротон необыкновенной величины и цвета. Такие цветы растут только у людей со светлой аурой. За окном прекрасный пейзаж с городскими крышами. Николай продолжает:

— Интересной оказалась работа с группой художников из Иванова и Костромы, которая пригласила меня стать одним из учредителей Межрегионального Союза художников России, который мы назвали «Кредо». Основным видом деятельности было проведение выставок в музеях Иванова, Ко-стромы, Ярославля, Плеса и других городах.

В ходе работы, при поддержке Фонда культуры и Академии художеств мы создали проект «Отражение», в котором приняли участие художники-пейзажисты, преподаватели школ, кружков живописи и дети. Все это заняло два года. Для всех участников, живущих в регионах, появилась возможность выставиться в Москве. После выставки была издана прекрасная книга со всеми победителями и участниками. За эту работу в 2012 году меня удостоили золотой медали «За вклад в отечественную культуру» Творческого союза России Международной Ассоциации художников.

Николай Романов говорит: «Каждый художник, даже если пишет пейзаж, пишет автопортрет». А еще он рассказал о своих абстрактных работах, которые возникли при фотографировании больших стеклянных бутылей. Так рождаются новые образы, которые еще предстоит превращать в живописные полотна.

 Харис ШАХМАМЕТЬЕВ

фото автора 

Write a comment

Comments: 0