Блокада Алеши Кожемякина

Прошло уже 75 лет после полного освобождения Ленинграда
от блокады. А мы продолжаем говорить и писать о ней. И понимаем, что нести это знание предстоит еще многим поколениям.
О своей блокаде рассказал нам Алексей Петрович Кожемякин, житель города Пушкина, неравнодушный человек, который считает своим долгом рассказывать о пережитом в годы войны современным школьникам
.

 

Алексей родился в простой семье в деревне Невская Дубровка Пригородного района Ленинграда (ныне поселок Невская Дубровка Всеволожского района Ленинградской области) 16 февраля 1932 года. Мама, Анна Анисьевна, работала прачкой на деревообрабатывающем комбинате, отец, Петр Лаврентьевич, был плотником.
И сейчас, когда Алексей Петрович закрывает глаза, видит эту деревню с одноэтажными деревянными домами, рассчитанными на несколько семей, и с прилегающими участками. А на них — сараи с живностью, огороды. В этих домах, в так называемых квартирах, в распоряжении семьи была комната с нишей и печкой, а туалет находился на улице. Адрес того дома тоже отпечатался в памяти Алеши Кожемякина: улица Красная, дом 55, квартира 10. Все в деревне вращалось вокруг комбината. Здесь же был детский сад, школа. А еще — Дом культуры, и при нем библиотека, куда мальчик постоянно бегал за книжками. Читать он научился еще до школы, что было редкостью в те времена для деревенского мальчишки. Не так давно Алексей Петрович собрался туда, в места своего довоенного детства. Приехал… а поселок изменился до неузнаваемости — давно уж нет тех деревянных домов, да и улицы такой в Невской Дубровке больше нет.

Как жили в довоенное время в деревне? А жили тяжело. Все, что ни зарабатывали мама с папой, уходило на питание — и все равно скудное. Поэтому и держали поросенка, кур. Только в 1940 году вроде стало легче. Алеша хорошим здоровьем не отличался, болел рахитом, от этого ноги стали колесом. В 1941 году он пошел во второй класс, той же зимой простудился и чуть богу душу не отдал. Мать забрала ребенка из больницы и сама дома выходила. В конце весны Алешу отвезли к бабушке в деревню в Шаврово Пустошкинского района (ныне Псковская область). Надеялись, что там, в деревне, Алеша наберется здоровья и силенок. О начале войны в Шаврове узнали лишь на второй день. Мать с сыном сразу же отправилась в Невскую Дубровку. А на поезд не сесть, все составы едут переполненные с беженцами из Риги. На железной дороге действует закон военного времени — прежде всего пропускать на поезда семьи военных. Мать уговорила какого-то военного, и он посадил их на поезд, в котором ехал. В Невской Дубровке с отцом вместе почти и не побыли, он ушел в армию в 80-ю кавалерийскую дивизию, которая дислоцировалась в Петергофе. Только и помнит Алеша, что отец радовался хорошей лошади, вверенной ему. А в августе 1941 года Петр Лаврентьевич пропал без вести.

Мама не хотела уезжать из Невской Дубровки. Сначала они пробовали обосноваться в Ленинграде у ее родной сестры Олимпиады Анисьевны, но почему-то прожили всего два дня и вернулись назад. А левый берег Невы уж заняли немцы. Начались жесточайшие артобстрелы. В деревне везде, где можно, вырыли щели. И однажды Алешу чуть не убило, осколок даже слегка опалил ему волосы. Можно сказать, что смерть прошла буквально на волосок от него. Мальчик только и успел юркнуть в щель. Но после этого больше он артобстрелов и бомбардировок не боялся — будто таким образом ему была сделана прививка. А в середине сентября к ним домой пришли военные выяснить, нет ли здесь лазутчиков. Один из них, взяв гранату, полез в погреб. В разговоре с мамой военные настоятельно советовали уехать из деревни — так что пришлось подчиниться.

Сначала несколько дней они жили на базе Института физиологии им. И. П. Павлова, который находился во Всеволожском районе. Там они увидели собаку с салом, которое у нее отняли. Алеша ходил на капустное поле, где оставались одни кочерыжки, которые он собирал и приносил маме. А затем на всю войну они обосновались в Демидовом переулке (ныне переулок Гривцова). Они заняли одну из комнат в трехкомнатной квартире (как помнит, квартира № 10) под расписку, что сохранят все оставшиеся вещи хозяев, которые уехали в эвакуацию. Потом последовали жуткие дни блокады, когда не было ни света, ни отопления, ни воды. Но как ни сложно было в ту первую страшную блокадную зиму, они топили свою печь-буржуйку чем придется, а мебель и книги хозяев не тронули. Ведь расписались! Рядом с их домом находилось здание Русского географического общества, где во время войны располагался госпиталь. Мама, насколько помнит сейчас Алексей Петрович, в первую блокадную зиму нигде не работала. Только 11 апреля 1942 года она устроилась в этот госпиталь. Как же они жили, получая в ту зиму по 125 граммов хлеба на иждивенческую карточку?..

Видимо, большую роль в том, что они выжили, сыграло то обстоятельство, что мать была деревенской женщиной, обладавшей хваткой и живучестью. Она привезла из Невской Дубровки картошку, мешок отрубей. После отца оставался столярный клей, и его тоже ели. А еще, как потом осознал сын, мать всегда обделяла себя, давая лишнюю крошку сыну. В бомбоубежище они не ходили. Анна Анисьевна говорила, что в бомбоубежище долго будешь мучиться, а здесь, если убьют, то сразу. Как-то во время бомбежки Алеша пришел домой и видит, что его двоюродный брат сидит под столом и дрожит. А он-то разучился бояться со времен Невской Дубровки. А вот от голода деваться было некуда — все время хотелось есть... Еще одолевали вши и гниды, а бани не было. По квартире шныряли большие крысы, на которых не было управы. В одной комнате их квартиры жил молодой мужчина, инвалид. Он долгое время уже лежал. Но однажды зашел к ним и говорит, что у него все хорошо, чувствует себя легко и прекрасно. После его ухода мама сказала, что он, наверное, скоро умрет. Так и случилось на следующий день.

Еще немного о блокадном быте. За водой мама ходила на разрушенный водопровод, что находился на улице Дзержинского (ныне Гороховая). Хотя печку топили, но ее тепла не хватало, было жутко холодно. Как-то Алеша нашел под диваном банку шпрот, съел и отравился, да так, что всю последующую жизнь на них не смотрел. А однажды нашел сухое молоко, которое тоже пустили в дело, хотя оно отдавало запахом нафталина. В эту страшную зиму школы не работали, или, может, какие-то и работали, но Алеша никуда не ходил. Запомнился один из наиболее счастливых моментов блокады. Они втроем — Алеша, его двоюродная сестра и двоюродный брат — сидели за столом и ели конину. Она была жесткая, но все равно вкусная. А их мамы тут же сидели и наблюдали за ними, но сами не ели.

В сентябре 1942 года Алеша пошел в третий класс в 239-ю школу, которая располагалась возле Исаакиевского собора. Из школы пришел чумазый, с полосами грязи на лице. Если вы видели фильм о беспризорниках после революции, то можете представить, как он выглядел. Но школьный коллектив, общение со сверстниками сыграли положительную роль на самочувствии ребенка. Он как-то взбодрился. Хотя ужасы блокады продолжались. Помнит, что ходил покупать учебники на Сенной рынок. В школе ему понравилась симпатичная девочка — Ира Ратмар, и он захотел лучше выглядеть. Взял ножницы и каким-то образом подрезал себе волосы. Два года он ходил в эту школу, и в общении со своими сверстниками, испытывавшими то же самое, было легче. В 1943 году открыли баню на углу проспекта Майорова (ныне Вознесенский проспект) и канала Грибоедова. Летом в школе работал пионерский лагерь, в котором — о, чудо! — давали потрясающе вкусные дрожжи. Они ходили гулять в Александровский сад. И Алексей Петрович помнит, что любой газон, сквер тогдашнего Ленинграда был засажен овощами. Возле Исаакиевского собора было возделано огромное поле с капустой. А однажды он шел по дороге домой из школы и увидел дом, у которого отсутствовала одна стена, словно ее кто-то аккуратно срезал ножом. Перед глазами мальчика открылась пестрая картинка внутренностей дома: а там лежала, не вставая, женщина, на кровати…

Даже во время блокады Алеша посещал со школой Зоопарк и Музей артиллерии. Тогда, в блокадном городе, у них зародилось такое школьное братство, что и по сей день, время от времени, он продолжает встречаться со своими одноклассниками. Как-то их всем классом вывезли на целый день в Каменноостровский дворец. Там они ели, причем не один раз, гуляли, для них устроили праздник. Правда, не обошлось без шалостей. Один из одноклассников взял макет корабля, пустил его на воду, и кораблик уплыл… А еще у них была Новогодняя елка во Дворце пионеров, который находился в Аничковом дворце — и подарок! Часто Алексей посещал госпиталь, где работала мама. Там он общался с ранеными и смотрел концерты, фильмы. Вот это общение, осознание, что он не оторван от людей, что они вместе делят невзгоды осадного положения, может быть, и сохранило мальчику жизнь. А еще было чувство, что он один у матери, — и страх, что будет с ней, если с ним случится что-то плохое?!

Намного легче стало жить после прорыва блокады, появились какие-то продукты. А когда сняли блокаду полностью и немцев погнали далеко от Ленинграда, прекратились обстрелы и налеты. Еще он помнит, что в самую жесточайшую блокаду он нашел немецкую листовку, которая служила пропуском через фронт. Помнит свое возмущение: они надеются, что среди ленинградцев найдется предатель?! Да, никогда! И это возмущение тоже подстегивало жить и бороться. Врешь — не возьмешь!

 После войны Алексей Петрович, как и многие его сверстники, выучился, получил профессию. Он окончил юридическое отделение Ленинградского университета. Работал следователем, преподавал в школе милиции, что находится
в Стрельне. У него хорошая семья: жена, две дочери. Но всего бы этого могло не быть, если б не мама — считает он. А его мать умерла в уже далеком 1973 году.

Марина ОРЛОВА

Write a comment

Comments: 0