Поговорить бы, дед, с тобой...

 

Многие в Пушкине знают жительницу нашего города — филолога, литературоведа, краеведа Раису Владимировну РЫЖОВУ, помнят ее яркие, эмоциональные лекции и выступления в Историко-литературном музее, Центральной районной библиотеке им. Мамина-Сибиряка, Библиотеке на Кадетском бульваре, в комплексных центрах социального обслуживания населения на Огородной и Набережной улицах. Как правило, выступления Раисы Владимировны посвящены истории Царского Села и тем выдающимся людям, которые его прославили.

Но сегодня на страницах нашего журнала Раиса Владимировна рассказывает о своей семейной истории, которая по-своему переплелась с историей страны и нашего города.

В Пушкине я оказалась неслучайно. Здесь жили мои предки, и с детства я слышала дедушкины рассказы о Царском Селе. Они были яркие, зримые и оставляли сильное впечатление. Как многие, мечтала переехать из Питера, где прожила большую часть жизни. Хотя и не скоро, но мечта все-таки осуществилась.

Уже 30 лет я живу в Царском Селе и занимаюсь любимым делом — увожу людей, иногда даже виртуально, в «прекрасное далёко». И всегда волнуюсь, рассказывая о нашем городе и о его замечательных людях. Так же, как волновался сдержанный мой дед, объясняя, что у этого города всё особенное: душа, которую не убила даже война, история, каждый дом, каждая улица.

Степан Максимович, 18 лет
Степан Максимович, 18 лет

К истокам

Впервые от деда я услышала, в ряду других великих имен, имя Эриха Голлербаха и запомнила, что в Царском Селе «важно не царское, а вечное», что в Городе муз «поэзию чувствуют, как погоду», что всё здесь освещено именем Пушкина.

Мне повезло. Потому что дед мой, Степан Андреевич Максимович, был человек светлый и очень интересный, с непростой, как тогда у большинства, судьбой.

И теперь, когда я уже стала старше деда, не перестаю удивляться его способности, теряя все, суметь не потерять себя. Вспоминаю, как он горевал о сгоревших любимых книгах, и не просто о книгах, а о целой библиотеке.И мне всегда были важны и интересны те книги, которые он читал, а читал дед всегда.

Он родился в 1899 году в имении Островки Тверской губернии около станции Академическая, что недалеко от Вышнего Волочка. Это место знаковое для художников. Там, еще в середине XIX века от Академии художеств было организовано некое подобие пансионата, куда художники приезжали работать. Именно в тех местах были написаны известные полотна Исаака Левитана «Золотая осень» и «Над вечным покоем».

Само имение Островки, которое после революции, к счастью, охранялось, поскольку там был детский дом, принадлежало человеку редкой породы — князю Андрею Александровичу Ширинскому-Шихматову. Он был государственным деятелем, статским советником, саратовским губернатором. И так случилось — он стал отцом моего деда. В доме росли две дочери и два сына, и вдруг — скандал. Обнаружилась связь с гувернанткой , которая давно жила в семье, знала французский, путешествовала с ними по Европе.

Князь Андрей Александрович Ширинский-Шихматов с семьей в своем имении Островки
Князь Андрей Александрович Ширинский-Шихматов с семьей в своем имении Островки

Разумеется, спустя время ей пришлось покинуть дом, а князь, вопреки всему, признал сына, дал ему домашнее воспитание и образование. И не только потому, что мальчик был очень на него похож, а еще за веселый нрав и редкую, не по возрасту, смышлённость. Конечно, деду повезло — таких, как он, по русским деревням росло ребят без счета и было делом обычным. Ко всему, князь был человек добрый и с большими, по мнению соседей, причудами. Ходил с рогатиной на медведя, был председателем Российского Общества собаководства, соиздателем журнала «Природа и охота», который выходил многие годы и был очень популярен. Он серьезно увлекался археологией и состоял в философском обществе. Кстати, его брат Алексей Александрович Ширинский-Шихматов, был одним из основателей «Общества возрождения художественных традиций Руси в Царском Селе», которое, как мы знаем, существовало в Федоровском городке.

В 1918 году, почти всё, что представляло в имении ценность или интерес, было частью разграблено, частью вывезено в Тверской краеведческий музей.

Максимовичи

А откуда у деда была фамилия Максимович? Однажды князь тяжело заболел, болел он довольно долго, обстановка в доме становилась все более непростой.

Но тут надо оговориться, что это все догадки — дедушка никогда ничего не рассказывал. Иногда, под настроение, начинал со смешного, шутил — то о собаках, то о каких-то мелочах, всё яркими штрихами. Понятно, какое было время… Как все люди его поколения, дед избегал разговоров о прошлом, даже отдалённом. Но перемену в своей судьбе он, судя по всему, пережил непросто, потому что незадолго до смерти, чаще всего вспоминал, как уезжал с чужими людьми в Петербург.

Кое-какая картина его детства и дальнейшей судьбы сложилась в течение жизни его детей и перешла ко мне. Многое помнила бабушка, но говорила об этом неохотно. Поэтому я только знаю, что родня и сосед Ширинских по имению Константин Клавдиевич Максимович, был вдовцом, жил вдвоем с сестрой и усыновил моего деда, оставив отчество родного отца.

Так дед оказался в Петербурге, на Захарьевской улице, 31, в доме Нейдгарта. Он мне показывал этот дом, очень тепло, с любовью вспоминал свою новую семью.

Граф Максимович был известен как атаман Войска Донского, затем — как флигель-адъютант при Николае II. Это было в пору, когда семья императора жила в Царском Селе. Дед говорил, что они тогда часто и подолгу здесь жили, особенно летом. Дом находился в глубине Дворцовой улицы, но адреса я не знаю. Именно он, граф Максимович, по просьбе Николая II ездил к Распутину на Гороховую улицу, чтобы предупредить его о кознях Феликса Юсупова. А после убийства Распутина 17 декабря 1916 года он был уполномочен арестовать Юсупова в его дворце.

О дальнейшей судьбе Константина Клавдиевича знаю только, что после революции он пытался эмигрировать с семьей в Европу, но не сложилось. А погиб страшной смертью — попал в руки бесчинствующей матросни и был убит на Дворцовой площади. Сестра его, Вера Клавдиевна, заменила дедушке мать, в память о ней он назвал Верой мою маму. Дед с болью вспоминал, как во время блокады Ленинграда он, служивший на аэродроме «Гражданка», принёс названной матери сбереженную буханку хлеба, но она уже давно умерла, оставшись последней в коммунальной квартире.

Отдельная история, как дедушка встретился с Феликсом Юсуповым, которую я лично слышала от него в начале 1960-х.

Степану Максимовичу было 17 лет, и он учился в Пажеском корпусе. Дед был дружен с одним из Нарышкиных, жившим неподалеку на Таврической. А тот иногда выполнял тайные поручения Юсупова.

Одно из таких поручений — отвезти записку Юсупову, так как у того сломался телефон — Нарышкин перепоручил деду. Только спустя время дедушка узнал, что это было связано с подготовкой к убийству Григория Распутина.

Феликс Юсупов понравился деду свой простотой и легкостью общения, поэтому он отважился попросить попробовать починить телефон и довольно легко с этим справился. А похвала удивленного Юсупова сделала свое дело — дед стал связистом.

Почтово-телеграфная и телефонная контора в Царском Селе на углу Колпинской и Церковной улиц, начальником которой в 1920-е годы стал Степан Максимович
Почтово-телеграфная и телефонная контора в Царском Селе на углу Колпинской и Церковной улиц, начальником которой в 1920-е годы стал Степан Максимович

Беспокойные годы

Всю жизнь он любил свою работу, всегда был увлечен точными науками, при этом никогда не оставлял книгу.

Я ничего не знаю о его жизни в 1920-е годы. Знаю, что он учился и работал, но об этом всегда упоминалось вскользь. И к тому же, в пору моей юности у меня началась своя жизнь: школа, радости, проблемы, а дедушка — он ведь будет всегда, казалось, что знаешь о нем все, потому что он родной.

В начале 1920-х дед оказался в Детском Селе, его быстро заметили, и он стал начальником телефонной станции. Семья поселилась в доме недалеко от угла Пролетарской и Колпинской, в глубине квартала, в двухэтажном доме, который потом, во время вой­ны, был разбит.

Моя мама родилась в 1924 го­ду, училась рядом, в 4-й Трудовой школе на Московской улице (сейчас это школа № 606), и дедушка всегда охотно вспоминал о всяких случаях из ее жизни, а девочка она была активная: и барабанщица, и участница всяких слетов, ей даже доверили приветствовать прибывших в наш город испанских детей, детский дом которых располагался на Колпинской, недалеко от их дома. Дедушка рассказывал, как испанские ребятишки, очень дружелюбные и веселые, облепляли ограду и кричали прохожим приветствия, не ведая, что их научили нашей родной непечатной речи.

Ну, как не вспомнить то, что навсегда запало в душу! Как рассказывал дед, рядом с их домом жила бывшая классная дама Мариинской гимназии Мария Владимировна Драгомирова, дочь боевого генерала, которая летом в соседнем дворе собирала ребят — часто босоногих и не очень сытых, устраивала веселые игры, учила французскому, приносила книги. Она была еще молодая и красивая, ребята ее очень любили, особенно девочки, а дедушка был с ней дружен. У мамы она преподавала русский язык и литературу.

В 1930-е годы совсем рядом жил Алексей Толстой. Известно, что он был очень гостеприимный человек, и на нередкие «вечера» с обедами приходило много знаменитых гостей. Поэтому около его дома на Пролетарской улице (теперь Церковной) часто стояли, блестя лаком, диковинные в ту пору автомобили. Конечно, они привлекали местных мальчишек, те крутились там постоянно и донимали водителей. Однажды дед увидел, как мать жены Толстого, Наталья Крандиевская, выбежала со скалкой, чтобы отогнать ребят от оставленной без присмотра машины. Говорят, ее пироги долго вспоминал Герберт Уэллс, который приезжал в этот дом в 1943 году.

Как вспоминает дед, как-то моя мама, увидела однажды через дырку в заборе, как дюжий человек нес по двору огромного осетра, и подумала, что это крокодил. Потом дедушка объяснил ей, что это была такая рыба.

Степан Максимович, 1936 г.
Степан Максимович, 1936 г.

Со временем, как связист, дедушка стал инспектировать военные аэродромы на Гражданке, в Гатчине, Котлах, что недалеко от Кингисеппа. Там его семью застала война. Дед уходит на фронт, семья отправилась в эвакуацию.

Он был связист — значит, всегда на передовой. Прошел с боями всю Прибалтику, получил медаль за взятие Кёнигсберга.

Но сначала он оказался в Ленинграде, на аэродроме «Гражданка», где пережил блокадную зиму и чудом остался жив. И не только из-за голода. Во время бомбежки складов на Ржевке-Пороховых его засыпало землей и обломками, но, к счастью, его откопали — тяжело контуженного и оглохшего на одно ухо.

Выборг

Кончилась война, он с семьей вернулся в Пушкин, дом был разбит, люди устраивались как могли. Многие жили в подвалах, в разбитых домах — мы знаем, как пострадал наш город.

И дед согласился поехать в Выборг, где требовалось срочное восстановление линий связи от Териоки (Зеленогорска) до финской границы. Так дедушка стал начальником крупной системы связи, за которую отвечал головой. Я знаю, что он радовался, как ребенок, хотя и тосковал по нашему городу. Это была работа — не сидеть за столом или стоять за спиной телефонистки, а настоящее мужское дело. Ему дали просторный финский дом рядом с парком Монрепо, где расположилась контора, общежитие техников-монтеров, которых дед лично принимал на работу, и наша небольшая квартира. Этот мой первый дом стал самым родным на всю жизнь.

Выборг. Красная площадь. Фотооткрытка 1958 г. Интересно, что в кадр фотографа попали одноклассники Раисы Рыжовой
Выборг. Красная площадь. Фотооткрытка 1958 г. Интересно, что в кадр фотографа попали одноклассники Раисы Рыжовой

Я родилась, как дед, тоже в Тверской области, незадолго до окончания войны в списанном санитарном самолете на военном аэродроме. Там служила моя мама. Но родиной своей считаю Выборг, где сосны, море, скалы и валуны — и, сколько себя там помню, абсолютная свобода! Мне не было и года, когда я оказалась у деда с бабушкой, и принимала все как данность.

Помнить себя стала рано — ярко, детально. И уверена, что эти послевоенные годы, эти пять лет — голодные, тревожные, неустроенные — были бесконечно счастливыми в моей жизни! Казалось, мы ели только одну пустую, сухую пшенную кашу… Но я и теперь знаю, что хоть до конца жизни могу ее есть, было бы то человеческое тепло, тот душевный уют, светлое, в солнечных морщинках дедушкино лицо, и весь его облик — подтянутый, высокий, стремительный. И при этом всегда внимательный добрый взгляд.

Такими же, под стать деду, были его помощники. Мы стали настоящей большой семьей. Я их всех помню, и не только по именам: кого-то дед спас от тюрьмы, кого-то от сиротства и бездомности, кто-то с ним прошел войну...

Лешка-цыган качал меня в наволочке, подкидывая к потолку. Его береза стала огромной. Леши нет, а береза его помнит.

Устраивали новогодние елки, вместе делали бусы, игрушки. Говорили, я все время вертелась у них под ногами и всех любила. Помню, летом по утрам, вставала с солнышком, чтобы проверить черничник, как наливаются ягоды красным боком. Звенел разноголосьем птичий хор, солнце грело стволы сосен, и слезами стекала душистая смола. А Монрепо, волшебный парк, был продолжением дома. Дед много и тяжело работал, бывало, сутками, когда уходили на повреждение в ночь, в непогоду. Мне их было очень жалко, особенно, совсем мальчишку Вовку Фоканова, который потом станет министром связи.

Мальчишки конопатые,

Фуфаечки с заплатами,

В глазах — смешинки теплые.

Уходят в ночи темные.

Как на войну, связисты,

Дорогами неблизкими.

Дедушка полюбил эти места, особенно залив. Однажды он нашел полузатопленную лодку, с ребятами починил ее — до сих пор помню дух смолы и пакли. Вместе они ловили рыбу, и это помогало всем выжить.

С избытком было солнца и тепла,

Снегов и ветра, и простого счастья,

И не было прекрасней и важней,

Тех дней огромных с их чудесной властью.

Хотя, как в любой жизни, хватало и горя, и бед — всего с лихвой. Но понимать это я стала нескоро. Дед всегда жалел, что я не мальчишка, и я невольно приобретала не девчачьи повадки, к тому же, он меня называл или внучкой, или Лёнькой. Летом, бывало, неделями мы с ним жили на маленьких островах далеко в заливе. Ловили рыбу, у нас была большая лодка, с которой я легко управлялась.

Как забыть те вечера с костром и утренние зори, когда меня будил соловей, и я просыпалась в ландышах в маленьком ивовом шалаше. А дедовы рассказы о звездном небе, о подвигах ученых, о путешествиях и о многом, нескончаемом, разном…

Поговорить бы, дед, с тобой

У костерка, да под ушицу…

Махнул бы горестно рукой,

Сказал — Смотри… туман ложится.

Все это было, когда мы уже переехали в сам Выборг, когда нам дали там квартиру. Привыкнуть к великолепию красивого финского дома в центре города и к новой квартире было непросто. Деда повысили в должности, чему он очень сопротивлялся. Мне шел седьмой год. И это уже была другая, тоже наполненная, светлая жизнь.

Запойное чтение, увлечение рисованием. Дедушка находил и дарил мне книги по искусству. Они как будто до сих пор хранят его тепло, и всякий раз, беря их в руки, я испытываю непередаваемое чувство.

Раиса Рыжова в 1958 г.
Раиса Рыжова в 1958 г.

Мне, подрастающей, когда всё вокруг — праздник, не забыть никогда наши поездки в Ленинград и, конечно, в Пушкин. Целыми днями бродили мы по паркам, по городу, и дед как-то легко, ненавязчиво, иногда волнуясь, рассказывал… Это была живая история России с её культурой, великое прошлое в лицах. В Ленинграде дед показывал чудеса Эрмитажа, но ближе мне стал Русский музей, потому что репродукции картин Левитана, Васильева и других любимых художников висели над моим диваном.

Уход

Еще мне нравилось, что деда окружали интересные, разные, но в чем-то похожие на него люди. Они играли в шахматы, спорили, говорили о всяком. Особенно вспоминаю любимую тему соседа — как жилось людям при Александре III. Дедушка горячился, все что-то говорил о реформах, либералах, крестьянах. Слушать их было очень интересно, это была явно не школьная история, а жизнь, им близкая и понятная. Или, к примеру, не знаю, насколько это достоверно, дед, часто говоря о Царском Селе, упоминал, что в Эрмитажной кухне, в ресторанчике, еще в конце XIX века был телефон, по которому за доступную плату можно было позвонить в четыре столицы Европы. Проверить это мне не удалось до сих пор. Еще дед рассказывал, что в Александровском дворце были лифты между первым и вторым этажами. И эти сведения в музее сегодня подтверждают.

С годами дедушка начал заметно слабеть. Его, как многих, догнала война, контузия, тяжелая работа — сказалось все. Дед начал терять память, потом надолго слег. Бабушка взяла на себя все тяготы не очень устроенного быта (тогда, чтобы обставить квартиру, деду пришлось многое из мебели делать самому, купить что-либо было непросто, никакого блата он не признавал). И я рада, что моя помощь в то время очень пригодилась и многому меня научила.

А бабушка, суровая и молчаливая, как могла, пыталась замедлить необратимый процесс дедушкиной болезни. Он умер на 72-м году жизни. Мне было тогда 26 лет. Я уже давно жила в Ленинграде, но часто приезжала домой, в Выборг.

Хоронить деда приехали люди со всей страны, в том числе его любимые ребята. Двери были открыты настежь — а народ все шел и шел. Говорили о нем, как об отце, труженике, очень добром человеке. У седых мужиков перехватывало горло. Если люди чувствовали, кем в их жизни был мой дед, — то что говорить обо мне!

Я рассказала об обычном человеке, каким дедушка всегда себя считал. Где-нибудь в магазине или на улице никто не обратил бы на него внимания, особенно когда он ходил в линялой гимнастерке, а потом — в связистском кителе и потёртой фуражке. Невольно вспомнишь строку из любимого дедом Гёте: «Под каждым камнем покоится вселенная…».

 P. S.

Моя жизнь сложилась непросто, но я считаю себя счастливым человеком. В 16 лет я закончила в Выборге студию художника Николая Семеновича Соколова — и это тоже был подарок судьбы. Наш учитель был известный художник, его называют певцом земли Калевалы, и, говорят, скоро в Выборге будет улица его имени. Хочется в это верить. Дедушкины уроки красоты продолжились в любимой студии. И как же эти уроки защищали, спасали от житейских невзгод и еще много от чего, давали силу в самые трудные времена. Правда, художником я не стала. Но это уже другая история…

Удивляться миру я не перестану, пока живу. И бесконечна будет моя благодарность деду, память о котором сохранят его потомки — мой сын и маленький внук. О дедушке моем и о любимом учителе я рассказываю часто, просто к слову, особенно, когда мы с внуком рисуем и слушаем любимую музыку, которая всегда была в моем далеком и таком близком детстве. А пятилетний внук уже просится в Царское Село.