Дом с сердечком в Пудомягах

Извилистая дорога, зажатая со всех сторон коттеджами, ветвистыми деревьями и строящимися домами, словно из ущелья вырвалась на простор. Бескрайние зеленые равнины перемежались охристыми ржаными полями. После Павловска пошли ингерманландские деревушки Пязелево, Репполово, Антелево и, наконец, Пудомяги, что в переводе с финского означает Горшечная гора — главная цель нашей поездки. Лайне-Екатерина КИННЕРЬ, а для всех — Екатерина Матвеевна, родом из Пудомяг, начинает свой рассказ о превратностях судьбы. А родилась она еще перед войной, 19 апреля 1936 года.

— Время было колхозное, в деревне тридцать домов, помню некоторые фамилии. Началась война, июнь-месяц, жарко. Жили, как жили, и я уже знаю, что всех мужчин забрали в армию — и моего дядю и моего отца. Старшего брата не забрали, ему было тринадцать лет. В семье было шестеро детей: старший Эйно, Иван, Вениамин, потом я, Рейно, и в 1941 году родилась Хельми. В начале войны умерли два брата, Вениамину было девять лет, он умер от менингита за два дня. Ох, как я его любила! Он был очень музыкальный (и она запела «Три танкиста, три веселых друга»). Он так пел, и я это запомнила. Рейно умер в возрасте 1 год и 3 месяца от воспаления легких.

Дочь Марина уточняет, что бабушка была родом из Лукашей (Луккаси).

— Была деревня Никкиси, там родилась моя прапрабабушка примерно в 1825 году, фамилия у нее была Никкинен. Так что наш род оттуда. Никкинен вышла замуж, и у нее стала фамилия Суомалайнен. Моя бабушка родилась в 1871 году в деревне Овцино.

Никкинен и Стремберг были друзьями и есть предание, что они основали Лукаши. В Лукашах Стрембергов было много. Все дома имели имена, наш дом назывался домом Кирушка, от имени Кирилл. Другой дом назывался Иерккала, от имени Еркка и т.д. Наша земля всем была нужна: и шведам, и финнам, и русским... Бабушка вышла замуж за шведа, и ее фамилия стала Стремберг. И моя мама родилась с этой фамилией. Не знаю, насколько это правда, но деревню Лукаши основали шведские солдаты, оставшиеся здесь в 1700 годы. Эти земли отошли к России после Северной войны.

Много позже, после Февральской революции, когда царская семья находилась под домашним арестом в Александровском дворце, сестра отца, Елена Семеновна, напекла пирожков и отправилась во дворец. Ее там хорошо знали, потому что финны поставляли к царскому двору молоко, творог, овощи — и ее пропустили. Когда она вошла во дворец, к ней навстречу вышел брат Николая II, Михаил. Она отдала ему пирожки, и он так растрогался, что заплакал. У него в этот день был День рожденья, но никто его не поздравил.

Во время войны мы оказались на оккупированной территории, фактически жили на фронте. Мне было пять лет. Когда наши войска отошли, мы сутки сидели в окопах на земляных завалинках, такие глубокие ямы, а сверху были доски, засыпанные землей, замаскированные, как будто нет никого. Наверху целый день слышались автоматные очереди. На улицу голову никто не высовывал. И только к вечеру мы услышали незнакомую речь. Немцы заняли деревню. Жители стали понемногу выходить, дети заплакали. Немцы были жестокие, всех жителей согнали в колхозный сарай и только позже отпустили по домам. Позже расстреляли несколько партизан и всю финскую семью.

Стрельба прекратилась. В доме все окна были выбиты, цветы, стоящие на окнах, вдребезги разбиты. Наша улица шла поперек дороги, а дом стоял ближе всего к шоссе, он был добротный недавно построенный с железной крышей, и поэтому немцы устроили там штаб. У нас жили офицеры, потому что дом был большой. Насмотрелись всего, там были и немцы, и испанцы, и румыны. Военные части менялись почти каждую неделю. Одних отправляли на фронт, расположенный буквально в нескольких километрах, с которого возвращались очень немногие, их заменяли новыми частями. Некоторые сходили с ума — я сама видела.

В нашем доме была русская печь и дети всегда там отогревались. Когда пришли немцы, нас выгнали из дома, и мама на саночках два километра по полям везла нас двоих к нашей бабушке в Лукаши, где не было немцев. Когда фронт уходил, мама приходила в дом намывала полы, наводила чистоту, но ненадолго. Опять приходили немцы.

— И сколько же раз так было? — спрашиваю я.

— Без конца. И австрийцы были, и испанцы... Испанцы были другого вида. Они все искали девушек. Приехали парни молодые кудрявые. И очень детей любили. И все учили меня считать по-испански (и Екатерина Матвеевна считает до десяти по-испански). Они были не особо дисциплинированы. У матери картошку один раз украли. «Ой-ой, не плач!» — и дадут покушать. В то время голод был страшный — 1942 год был самым голодным. Ну, они понемножку и давали детям поесть. Ведь никто ничего не успел запасти, даже урожай не успели собрать.

Дочь Марина иногда уточняет: «Расскажи про сестренку свою младшую Хельми, которая умерла».

— Да, она скончалась за несколько дней от истощения, ну мать, конечно, все отдавала детям, что могла, она тоже уже опухла. У девочки был рахит. У нее были тоненькие ручки и ножки и большой живот. Она уже не могла стоять от голода и играла со мной сидя. Мы были дети и не понимали, что она умирает.

Марина добавляет: «Расскажи, как ты привела всех детей и показывала, какая красивая Хельми лежала в шкафу, и ты не хотела ее отдавать».

— Но все-таки потом старушки отнесли ее в маленьком гробике. Я так кричала, что все юбки бы пооборвала этим старушкам. Я считала, пусть она и умерла, но должна оставаться дома — не отдала бы ее ни за что! У меня до сих пор сердце замирает. Как я не хотела ее отдавать! Я с ней все играла, и песенки мы с ней разучивали.

Екатерина Матвеевна запевает по-фински. Потом на минуту замирает, задумывается, словно возвращается в далекое детство.

— Мама была артистичная немножко, но не юморная — пустой смех не любила. Мама пела в хоре,  она очень любила петь, поэтому я знаю много старинных песен, которые уже никто не помнит.

Екатерина Матвеевна напевает по-фински. Марина напоминает: «Расскажи о военнопленных в Лукашах».

— Сейчас расскажу. В Лукашах был завод, и там работали русские пленные. Мы видели, как они летом на поле щавель собирали, когда их выводили на прогулку. Погибло их там много, ой, как много!

— А где вы встретили окончание войны?

— Уже в Ярославской области, в селе Коза. В 1942 году был страшный голод, немцы уже думали, что это их территория и заставляли оставшихся жителей дробить камни, они строили шоссейную дорогу. За работу давали кусочек хлеба. Чтобы не умереть, местные все колотили камни. В 1943 году пошел слух: кто хочет в Финляндию? Мы были добровольцами. Смерть была уже на носу, голод был ужасный, все были истощены до крайности... И все поехали в Финляндию. Собрали вещи, мешки подписали, и нас увезли через Эстонию в немецкий концлагерь. Ехали в товарных вагонах. Потом на кораблике через залив и высадились в Ханко. Гранитный причал, высокие сосны. Маленькие уютные домики. Совсем было не похоже на нашу деревню. Погода была солнечная! Пробыли мы там две недели. Здесь уже нас кормили. А через две недели всех распределили в сельскую местность, к частным хозяевам — и это было спасением. Мы хоть немного вздохнули. Из работников были только старший брат Эйно, которому исполнилось 15 лет, и мама. Он был настоящий рабочий человек. Трудился с лошадьми и занимался сельскими работами, как взрослый, и кормил всех нас. Жили мы в простом хозяйском доме, две комнаты и кухня — в одной комнате жила хозяйка с четырьмя детьми, в другой — моя мама с тремя детьми. У хозяев в комнате стояла большая кровать, занимающая почти всю площадь, и они все на ней спали. Хорошие люди были. А про маму они говорили: «Совсем русская. Встанет из-за стола и скажет “пассипо” (спасибо), а работает как финка». Ее никогда было не догнать в работе, в ней была шведская кровь. В Пудомягах, в колхозе ее портрет был на Доске почета.

Отец был на фронте, и в 1944 году, когда стали возвращать финнов в Россию, конечно, мы поехали, ведь два дяди воевали на фронте, и никаких вестей от них не было.

— А вы могли остаться?

— Нет! Свой дом, деревня, земля предков, Родина... Отец и два маминых брата оставались в России. Как мы могли остаться?! И бабушка с детьми и коровой, которую мы везли из Финляндии, шла 25 километров до станции, а оттуда на поезде мы отправились в Россию. Но когда мы были уже в России, нас провезли мимо нашей деревни в Ярославскую область, Предтеченский район в деревню Коза. Уже оттуда старший брат поехал на разведку узнать, уцелел ли наш дом. Поехал без документов, с мальчишками добрался и сообщил бабушке, что дом стоит. Он попытался получить документы в милиции, но никто не дал: «Кто ты такой?». Случайно ему сказали, что есть письмо, и брат по почерку узнал руку отца, понял, что отец жив. А уже потом через брата Эйно отец узнал, что мы находимся в деревне Коза. И тогда он сразу поехал туда на несколько дней, а потом вернулся в свою часть и демобилизовался только в 1946 году. После демобилизации приехал за нами, и мы вчетвером, с коровой, возвращались домой.

У меня была подруга Мария Кильпияйнен. Она продала свою телку, половину денег дала нам. Удивительно, какие люди в то время были. И мы вернулись домой. Но наш дом был занят. Нас поселили в барак. Только через несколько месяцев расселили наш дом, и мы переехали к себе. В саду навели порядок. Но прожили там недолго. В 1947 году в 24 часа все местное население вывезли на грузовиках в Эстонию. Опять поезд, теплушки — остановились в Раквере. А там уже жили наши земляки. Пошли к председателю колхоза, и он сказал: оставайтесь. Нам дали комнату, все устроились на работу, а я уже ходила в четвертый класс, а первый класс закончила в Финляндии, на финском языке. Очень хорошо там было жить.

«Моя история — не единственная, а всего народа, — Екатерина Матвеевна подчеркивала это неоднократно. — Другие попали в Сибирь, им было гораздо хуже».

Мы возвращались к военным годам, или к тому времени, когда Екатерина Матвеевна жила с мамой и братом в Финляндии. Появлялись новые подробности, рассказ обрастал свежими деталями. Прошло уже около часа, Екатерина Матвеевна вспоминала новые эпизоды. Её повесть, как дерево, обрастала листьями воспоминаний, покрывалась новыми подробностями. Иногда дочь Марина напоминала матери о каком-то эпизоде, и мы слушали продолжение с уточнениями.

— Мы подружились с финнами, у которых жили в Кивимяки. Одного из детей, которому было тогда три года, звали Кауко. Когда он уже подрос, он работал на большой финской фирме и часто приезжал в Питер по делам. Мы часто встречались и стали как родственники.

Когда мы прожили три года в Эстонии, нам дали опять 24 часа и выселили. Опять — товарный вагон, опять едем, неизвестно куда. К этому времени появился братишка Владимир, мы пеленали его, выходя из вагона, в столовой на столе. На одной из станций Калининской области «Красный холм» спрашиваем: «Здесь финнов принимают?» Да, принимают. Мы — мешки из вагона, и три года жили в частном доме без печки. Отец сделал небольшую печурку с трубой. К тому времени народился еще младший брат Виктор. А мне уже было 14 лет. Мама работала в Заготконторе, папа — на заводе. Зарплаты были маленькие. А я нянчилась с братьями, училась в вечерней школе и закончила там седьмой класс. В Красном холме так трудно было с хлебом, дрова нужно было покупать, стоили они очень дорого. Хлеба давали два килограмма на руки, стоишь за хлебом почти с полуночи. Помню, как трудно было стоять зимой за хлебом.

Потом была вербовка в Карелию. Там было как в другой стране: хлеб, калачи, сахарный песок, которого мы вообще не видали, — неведомая роскошь. В магазине — три-четыре человека очередь. Родители устроились на работу. Там давали ссуду и лес на строительство. Построили дом, в нем прошла жизнь многих членов нашей семьи, нескольких поколений.

Марина спрашивает: «А как ты вернулась в Питер?». Екатерина Матвеевна ненадолго задумывается.

— После седьмого класса я поступила в Петрозаводске в Статистический техникум. Три года отучилась, получила диплом статистика. Поработала бухгалтером и поехала в Ленинград поступать в Лесотехническую академию — это был 1957 год. Последний экзамен — химию, завалила. Ну, что делать, надо устраиваться на работу. Кругом требуются, но все без предоставления жилья. Но все-таки на стройку принимали. И я попала на стройку — там давали койку в общежитии. Я работала бетонщицей. До сих пор умею выравнивать стены и носить бетон на носилках. Как я хохотала, когда инженеры накладывали бетон, — все делали неправильно.

Через три года вышла замуж, родился ребенок. Дали в семейном общежитии комнату, перегороженную занавеской на две семьи. Потом была коммуналка, в которой Марина родилась. Пришлось поработать и продавцом в магазине. А потом устроилась на ДСК-2 бухгалтером. Я сама себя вырастила в качестве бухгалтера. Через пять лет стала старшим бухгалтером. Потом в Главленинградстрое была реорганизации, и меня перевели в проектное бюро СПКБ, где я проработала главным бухгалтером 18 лет до выхода на пенсию.

А еще с 1977 года по выходным я вела церковную бухгалтерию. Плохого слова не слышала. Ко всем относилась по-доброму. Однажды пришли три старушки и попросили поработать в финской лютеранской церкви бухгалтером. Супруг Илмар сказал: «Если ты не поможешь своему народу, тогда кто?».

Марина говорит, что в церкви есть памятная доска на финском языке с именами тех, кто способствовал открытию храма и кто работал в нем. На доске — имена Екатерины Матвеевны и ее мужа. Надо полагать, что сегодня она единственная, кто еще жив из всех отмеченных на доске. Марина вспоминает историю одной прихожанки, которая поехала в Москву, в Кремль, в 1975 году по своим делам и в процессе разговора достала список из пяти тысяч подписей с просьбой об открытии церкви. В 1975 году ее открыли для прихожан. Мама отработала бухгалтером в церкви шесть лет. А потом папу избрали в двадцатку (руководящий орган церкви) и по этическим соображениям мама перестала работать. После этого восемь лет до 1990 года папа был председателем двадцатки — умер в 1991 году.

— Началась перестройка, стало возрождаться движение ингерманладских финнов. И к нам в церковь стали приезжать из Финляндии иногда больше десятка автобусов. Пасторы приезжали из Эстонии, наши во время войны были все уничтожены.

Это сейчас по всей России больше семидесяти лютеранских приходов. Когда возрождался Софийский собор, наша церковь выделила пять тысяч рублей. В телевизионной передаче «600 секунд» Отец Геннадий благодарил за это Пушкинскую церковь. Как люди ценили друг друга и помогали. Финны привозили много лекарств, мы отдавали их в Институт Турнера. Часть средств передавали в Фонд мира, потому что мы уже возродились — всем помогали. И никто никогда не говорил: ты православный, а я лютеранка. Когда был юбилей, приезжал глава финской церкви Йон Викстрем и патриарх Алексий II. Прошло много лет, и теперь мало кому интересны те люди, чьи имена высечены на памятной доске.

Если провести некую линию, то можно увидеть, что эта территория изначально была финской и весь мамин род, все корни отсюда. Когда-то еще мы породнились со шведами, но после войны многие не вернулись, и церковь стала своеобразным местом объединения всего ингерманландского народа. Затем — кризис, и финны стали принимать опять наших. В Финляндии была программа репатриации ингерманладских финнов, последних приняли в конце прошлого года. Мне не хочется упоминать отдельных людей, история все равно расставит все на свои места. Написано много книг, но там не упоминаются никакие фамилии, то ли от незнания, то ли намеренно, а, скорее всего, написавшие книги не обладают всей информацией.

Конечно, хотелось бы жить со своим народом, но жизненные обстоятельства сложились так, что сейчас мы живем в Финляндии. Но я давно собиралась навестить наши края.

…Дорога узкой лентой взбирается на пригорок, останавливаемся рядом с табличкой «Пудомяги». Екатерина Матвеевна слегка нервничает, но вида не подает. Наш микроавтобус сворачивает направо. Каменистая дорога устремляется вниз. По обеим сторонам стоят старые дома, краска давно выцвела, и они все серо-зеленого цвета, в садах старые яблони. Екатерина Матвеевна рассказывает, что фронтон их дома был сделан в форме сердечка. Мы пытаемся найти похожий дом. И спустившись немного вниз по дороге, находим старый покосившийся домик с заколоченными окнами с фронтоном в форме сердечка. Все дома в деревне имели имена. Проезжая мимо любого дома, Екатерина Матвеевна называет его имя и помнит, кто в нем жил. Наконец, мы подъезжаем к дому Екатерины Матвеевны — долгий путь она проделала, чтобы вернуться к дому своего детства. Его сейчас не узнать, он отделан сайдингом, окна из пластика, на доме написано: «Улица Стародеревенская 13б».

Екатерина Матвеевна говорит, что недалеко от дома была огромная воронка от бомбы. Перехожу улицу, накрапывает мелкий дождик, на пустыре недалеко от дома пруд, к нему ведет каменная дорожка. Пруд метров около тридцати, по берегам заросший зеленой травой, кое-где у самой воды растет камыш. Такую воронку могла сделать только 500-килограммовая бомба — я видел такую с меня ростом в артиллерийском музее. Екатерина Матвеевна рассказывает, что однажды вечером услышали надрывный гул немецкого самолета, он летел на Ленинград, к нему присоединился комариный звук мотора нашего истребителя. Завязалась воздушная дуэль, немец не выдержал и сбросил бомбу, не долетев до города, и она упала на огород. Земля была мягкая, и бомба ушла глубоко. Взрывная волна ушла вверх, но взрыв был настолько мощный, что вылетели все стекла в доме. Из старожилов никто здесь не живет, кто-то уехал в Финляндию, кого-то нет в живых. Деревня давно поменяла своих жителей. Никто не знает, что здесь было прежде.

Мы возвращаемся в Пушкин, останавливаемся у мемориала, погибших во время войны, свежие цветы лежат у обелиска — значит, память человеческая жива. А пазлы воспоминаний Екатерины Матвеевны Киннерь за время нашей поездки сложились в непростую картину ее жизни.

                                                                                             Харис Шахмаметьев

                                                                                             фото автора