Детскосельские воспоминания Людмилы Барановой
Музейная экспозиция в Царскосельской гимназии искусств им. А. А. Ахматовой дополнилась витриной, посвященной выпускникам Мариинской женской гимназии и 2-й Детскосельской трудовой школы. Эта витрина появилась благодаря потомкам выпускниц, предоставившим в дар гимназии личные вещи своих бабушек и прабабушек.
В начале 2000-х гг. в гимназию пришла родственница выпускницы гимназии Людмилы Алексеевны Барановой и подарила документы и фотографии из архива своей семьи, а также учебники и книги, написанные её родственниками, когда-то учившимися в гимназии. Сама Людмила Алексеевна Баранова (до замужества — Зегжда) в 1980-е годы работала в Краеведческом музее города Пушкина и оставила интересные воспоминания о жизни в Царском (Детском) Селе, которые со значительными сокращениями мы публикуем в этом номере журнала.
«Наша семья приехала в Царское Село в 1916 году. Отец, Алексей Станиславович Зегжда, был путейским инженером и работал до этого на станции Козлов (с 1932 года — Мичуринск), где я и родилась. В семье уже было четверо детей — старшие два мальчика Георгий (Юра) и Борис (Бака) и две девочки Ната и Нина. Неизвестно, как сложилась бы жизнь нашей семьи — спокойная и достаточно обеспеченная, если бы не первая империалистическая война, начавшаяся в 1914 году. В 1915 году папу мобилизовали, и он был направлен на ж/д станцию в г. Полоцк. Через 1,5 года он приехал за нами и перевез в служебном вагоне в Петербург, где жили родные по маминой линии: бабушка Любовь Николаевна Оглоблина с дочерью Зинаидой, нашей тетей Зиной. Жили они на Петроградской стороне, на Шамшевой улице, д. 9. Нам, детям, здесь все не понравилось — 4-й этаж, двор-колодец, в котором негде было играть. На наше счастье у папы был другой план, который мы все приняли с радостью.
В 25 км от Петербурга находился прелестный городок — царская резиденция. В самом центре Царского Села, на Московской улице, жила семья папиной сестры, нашей тети Юли. Она и нашла нам квартиру на Пешковской улице (ныне улице Глинки), недалеко от переезда и железнодорожной станции. Напротив на Московском шоссе находился участок, который некогда был куплен художниками — Павлом Петровичем Чистяковым и Николаем Андреевичем Лавровым, отцом моей бабушки Любови Николаевны Оглоблиной. Павел Петрович построил свой дом в глубине участка, где сейчас находится музей П. П. Чистякова, а Н. А. Лавров очень рано умер (в 1875 году), не успев ничего построить. Дружба семей сохранилась надолго.
В этой квартире мы пережили страшный год революционных событий, который для нашей семьи оказался суровым вдвойне — после тяжелой болезни умер мой брат, 11-летний Бака. По предложению семьи Чистяковых он был похоронен на их участке на Казанском кладбище. После этого родители решили переехать на новое место. Пустых квартир было немало. Мы сняли квартиру со всей обстановкой на Жуковско-Волынской улице в доме № 8. Сдавала ее по поручению хозяина, инженера Скомпского, домработница Анна Ивановна Шнейдер. О хозяине мы больше ничего не слышали, а квартира со временем перешла в ведение Горсовета.
Революционные события 1917 года, происходившие в Царском Селе, мы почти не заметили, а вот Гражданская война прошла совсем рядом с Жуковско-Волынской улицей. Хорошо помню октябрь 1919 года. Утром, выйдя в сад, мы услышали глухой, тревожный звук приближающейся канонады. Это армия генерала Юденича вела наступление на Царское Село со стороны Софии. К вечеру из Петербурга пришел бронепоезд с «красными», которые открыли встречную стрельбу из пулеметов. Перед этим по улице прошел красноармеец, который отдал приказ освободить все дома в течение десяти минут. Единственный ближайший каменный дом, в котором можно было переждать обстрел, находился напротив Московских ворот. В нем жил доктор Арбузов, наш домашний врач, который приютил бы нас, но дверь оказалась закрытой. Мы пошли дальше, веря в какое-то чудо, и оно совершилось: в надвигающихся сумерках нас догнала семья Якоби-Армадеровых — наших соседей по дому: бабушка Екатерина Карловна, ее дочери — Анна Николаевна, с сыном Петей, Анастасия Николаевна, с сыновьями Никой и Егорушкой и Елизавета Николаевна, которая и привела нас всех во дворец Палей.
Елизавета Николаевна работала в Екатерининском дворце и хорошо знала служителя дворца Палей. Он широко распахнул дверь, чтобы пропустить такую большую «команду», а мы наконец почувствовали себя в безопасности. Я впервые попала в настоящий дворец с нетронутой обстановкой. Нам предоставили большую гостиную, посередине стоял круглый стол, у стены огромная тахта, на которой разместились для ночлега три мальчика, три девочки, а посередине мама. О том, что творилось за окнами, говорил грохот орудий, приглушенный толстыми портьерами. Там мы проспали две ночи, а утром пришел служитель и сообщил: «Идите домой, Царское Село заняли "белые"». <…>
Когда через два дня пришлось опять покинуть свой дом, т. к. началось наступление «красных», то оказалось, что все население нашей улицы пряталось в подвале «замка Калина», как называли этот дом. Калина — это фамилия царского портного, а стиль постройки напоминал средневековый замок. Он и сейчас стоит на улице Жуковского, только цвет изменился, стал более темный. Хозяева замка задолго до революции покинули свою резиденцию, бросив все вещи на произвол судьбы. Одной такой «вещью» был прекрасный концертный рояль фирмы «Стейнвей». Наш отец был не только инженер, но и пианист. Когда в городе обосновалась Советская власть, он обратился с просьбой в Горсовет, и рояль переехал в нашу квартиру и потом без конца участвовал в репетициях, а значит, и в музыкальной жизни города. Рояль сгорел в 1941 году вместе с домом в Ляминском переулке.
В подвале замка Калина мы провели двое суток, узнав, что «красные» победили, и город стал советским, мы вернулись домой. Впереди была холодная и голодная зима... В нашей квартире было шесть комнат и большая кухня. Вот эта кухня и стала прибежищем для всей семьи, т. к. дров для отопления всей квартиры не было. На кухне готовили, ели, купались в корыте, а спать уходили в комнаты и ложились в «ледяные» постели. Там на кухне мы и встретили 1920-й год. Я впервые участвовала в традиционной встрече Нового года, оставшейся от старого доброго времени, но год начинался недобрый... Можно ли сказать, что мы голодали? Бабушка выдумывала разные «форшмаки» из картофельной шелухи и селедочных голов, лакомством были лепешки из кофейной гущи на сахарине.
Запомнились два эпизода из этой страшной зимы. Однажды мы с сестрой Ниной, катаясь на санках, помогли изможденному красноармейцу довезти его мешок до вокзала. В благодарность он достал из мешка буханку хлеба и отрезал нам большой кусок. Мы с торжеством принесли его домой, но родители запретили нам есть этот черный, весь в колючках от овса, эрзац. К весне красноармейцев стали кормить получше, появился настоящий хлеб. Мы с ребятами часто бегали за подводами, груженными хлебом, и выпрашивали кусочки. Однажды и я принесла такой кусочек домой и разделила его на всех. Одежда и, особенно, обувь приходила в негодность, а новой не было. Я, как самая маленькая, получала «обноски» от старших сестер. Знакомый сапожник сделал маме колодки, и она научилась сама шить туфли. Так она приобрела еще одну профессию.
Тяжелую зиму пережили, а весной американское общество «АРА» предложило помощь голодающим детям России. Надо было пройти «тест на степень истощения». В здании кухни около Александровского дворца были расставлены длинные деревянные столы, где мы получали тарелку каши и большую кружку горячего какао. В Александровский дворец мы ходили часто с Никой Армадеровым, там его мама работала служительницей. Нас все удивляло и восхищало: и большая «катальная горка», и игрушки наследника в большой угловой комнате. В вестибюле стояли бюсты великих княжон, тогда мы еще не знали об их ужасной участи. Родители скрывали это от нас.
После революции и гражданской войны осталось немало пустовавших особняков. Мы, дети, любили в них играть, до тех пор, пока там не появились новые хозяева — дети, оставшиеся без родителей. В опустевших особняках были открыты детские дома, а при 4-й и 5-й школах созданы школы-интернаты (ныне школа № 500 и школа-интернат № 1). А Царское Село было переименовано в Детское Село.
В этих интернатах и детских домах стала работать преподавателем музыки и пения Наталия Васильевна Зегжда — моя мама. <…> Она проводила уроки живо и интересно. Дети не только пели, но и слушали игру на рояле, которая сопровождалась рассказами о композиторах и, особенно, об операх, написанных ими. Дошел слух до директора 1-й единой трудовой школы (бывшей Николаевской мужской гимназией) Алексея Михайловича Малоземова об интересных уроках музыки, и он пригласил Наталью Васильевну в свою школу заниматься с учащимися старших классов. С этого времени Алексей Михайлович принимал участие во всех начинаниях, а их было много. Слушая прекрасную музыку русских композиторов, школьники захотели сами принимать участие в операх. <…>
Первой оперой, поставленной на сцене 1-й школы (б. Николаевская гимназия), была «Снегурочка» Римского-Корсакова. <…> Ученицы старших классов с хорошими голосами пели отдельные арии, остальные участники спектакля — декламировали. <…> Публика с восторгом принимала выступление детей в новом для них виде искусства.
Шел 1921 год. Страна вступила в период НЭПа, а население Детского Села, пережив наступление Юденича, разруху, голод, немного вздохнуло. Советской властью было сделано все возможное, вплоть до возвращения частной собственности. Отвели землю всем жителям по количеству членов семьи. Участки под огороды были розданы за железной дорогой и между Жуковско-Волынской и Пешковской улицами. Население стало обзаводиться домашними животными: козами, коровами и т. д. У детей появились новые обязанности — встречать коров с выгона, который был там, где сейчас бульвар Алексея Толстого. НЭП внедрялся во все стороны жизни, на улицах стали появляться частные ларьки, в которых можно было брать товары в кредит. В Гостином дворе открылись красивые магазины.
Жить стало легче, и организаторы музыкальных постановок взялись за следующую оперу, это была опера Даргомыжского «Русалка». <…> Музыкальное сопровождение «Русалки», как и всех других опер, осуществлялось на рояле Л. Г. Ленци. Хор русалок исполняли девочки из 1-й и 2-й школ, маленькую русалочку играла моя сестра Нина. <…>
Опера эта с ее прекрасной музыкой и замечательной постановкой имела огромный успех. Зрители требовали от инициаторов следующих постановок, и окрыленные успехом организаторы задумали осуществить очень сложную постановку оперы Гуно «Фауст». Мне помнится, что эта опера была выбрана специально, чтобы заглавную партию Маргариты спела Зинаида Васильевна Оглоблина (моя тетя) своим прекрасным голосом — лирическим сопрано. По специальности она была врач-хирург, окончившая в 1912 году 1-й женский медицинский институт. Партия Маргариты была ее дебютом на сцене Ратуши. <…> Роль Зибеля исполняла молоденькая певица Лидочка Попова. После войны я встретила ее в филармонии и узнала, что она поет в Капелле.
Фауста в той самодеятельной постановке пел житель Детского Села экономист К. В. Зелинский. Фамилию баса забыла, но помню, что Мефистофель был очень хорош. На этом постановка целых опер закончилась, но продолжали ставить еще два года отдельные действия из опер «Демон» и «Руслан и Людмила». <…> Трудно сейчас сказать, почему закончились эти прекрасные постановки, но думаю, что устали организаторы и ведущие концертмейстеры. Очень хорошо помню Л. Г. Ленци за роялем — седую, невысокую даму с гордо поставленной головой и точеным профилем. А ведь лет ей было немало. Я помню также, что иногда за роялем ее сменяла мама. Так, увертюру к опере «Руслан и Людмила» Глинки, блестящую, но очень сложную, играли в четыре руки моя мама с братом Юрой. <…>
Музыкальная жизнь Детского Села была неотъемлема от музыкальной школы И. А. Гляссера. Игнатий Альбертович — известный теоретик игры на фортепиано, прекрасный педагог, организовал в 1915 году в Петрограде музыкальные курсы. На этих курсах учился Дмитрий Шостакович. В 1919 году Гляссер переезжает в Детское Село, и в одном из домов на Павловском шоссе организует музыкальную школу. <…> В школе Гляссера занимались братья Дидерихс — Леонид и Андрей. <…>
В это время началось повальное увлечение музыкой для фокстротов. Непревзойденным виртуозом по количеству разных фокстротов был в Детском Селе Леонид Дидерихс. После окончания 1-й Детскосельской школы он поступил в консерваторию, но увлечение джазовой музыкой привело его в 1929 году в только что организованный джаз-оркестр Утесова. Леонид Утесов очень ценил талантливого пианиста и в своей книге воспоминаний уделил ему много внимания, вспомнив даже момент его безвременной кончины. Андрей Дидерихс играл в том же джазе на саксофоне долгие годы, бывал на вечерах встречи выпускников школ города Пушкина довоенных лет. <…>
Когда вспоминаешь то далекое и нелегкое время, то думается, что участники музыкальной жизни Детского Села явились пионерами самодеятельного музыкального искусства, получившего такой размах в послевоенное время. Энтузиазм, энергия и любовь к музыке позволяли им вести полноценную творческую жизнь в любых условиях. Бескорыстно служа искусству, они отдавали все свои силы и знания воспитанию эстетического вкуса у подрастающего поколения и объединяли вокруг себя всех любителей музыки и театра».
В 1918 году на базе Мариинской гимназии была создана 2-я Единая Советская трудовая школа, в дальнейшем — 2-я Детскосельская трудовая школа, в которой учились все три сестры Зегжды. Причем старшая, Наталья, училась в одном классе с Даниилом Ювачевым — будущим поэтом и писателем Даниилом Хармсом.
С 1 сентября 1922 года Даниил на два года переселился в Детское Село к своей тете Наталья Ивановна Колюбакина, которая была директором 2-я Советской трудовой школы и преподавателем русской словесности. Здесь же, в этой школе, в здании бывшей Мариинской гимназии, в служебной квартире, которую занимала Наталья Ивановна, он и жил. Из всех своих одноклассников Даниил выделял Наташу Зегжду, с которой подружился в том же 1922 году после организованного Колюбакиной вечера, посвященного годовщине смерти А. Блока. Наталья делала на этом вечере доклад и нарисовала портрет Блока по его фотографии 1921 года.
Людмила Баранова запомнила, как выглядел Хармс, когда он пришел к ним в гости весной 1923 года: «На нем все было выдержано в бежево-коричневых тонах — клетчатый пиджак, рубашка с галстуком, брюки гольф, длинные клетчатые носки и желтые туфли на толстой подошве. Во рту Даня обычно держал небольшую трубку, видимо, для оригинальности, т. к. я не помню, чтобы из нее шел дым».
Наталья Зегжда вспоминала, как сам Хармс однажды объяснял ей смысл термина «Взирь заумь»: «…Помню еще, что он раньше говорил, чтобы писать такие стихи, как он (взирь-заумь), надо влезть на шкаф и посмотреть на комнату сверху. Тогда увидишь все иначе». Этот взгляд сверху был во многом родственен супрематическим картинам Малевича, в которых видели изображение с высоты птичьего полета.
Людмила Алексеевна вспоминает: «Обращаясь памятью к нашим старым учителям думается, что нелегко им было приспосабливаться к различного рода экспериментам, тем более что это были учителя старой школы с устоявшимися высокими традициями образования. С благодарностью вспоминаю тех учителей, кто уделял много внимания ученикам, стараясь передать свои знания и одновременно воспитывая в них лучшие человеческие качества».
Подготовила Елена Абарова