Сохраняя память предков
В родословной Анны Генриховны Каминской переплелись два рода, которые значимы для Царского Села и, в целом, оставили след в истории самой России. С одной стороны, она внучка Николая Николаевича Пунина, знаменитого искусствоведа, с другой — потомок Аренсов. Евгений Иванович Аренс, прадед Анны Генриховны, до революции был заведующим загородными судами Царского Села и Петергофа. Кроме того, Анна Генриховна долгие годы жила одной семьей с Анной Андреевной Ахматовой. О ее жизни, о жизни дорогих ее сердцу людей мы разговариваем в квартире на Петроградской стороне, где жила в свои последние годы Анна Ахматова.
Давайте начнем с того, что генерал-лейтенант Евгений Иванович занимал придворную должность, поддерживая порядок в царскосельской флотилии. Жил он вместе с семьей в здании Адмиралтейства Екатерининского парка.
— Да, он был довольно близко знаком с Николаем II по долгу службы, будучи до 1903 года старшим офицером на императорской яхте «Александрия». Может быть, поэтому он получил эту должность. В Адмиралтействе он жил вместе с женой Евдокией Семеновной и четырьмя детьми: Верой, Зоей, Анной (в домашнем кругу ее называли Галей) и Львом. Все три дочери были очаровательные, хорошо образованные, воспитанные и привлекали царскосельскую молодежь. Поэтому в Адмиралтействе устраивались вечера, праздники. Есть фотография костюмированного вечера, который был 3 февраля 1912 года — среди присутствующих на нем запечатлены сестры Аренс и их брат Лев, братья Пунины. В то же время в Царском Селе и Павловске вел врачебную практику Николай Михайлович Пунин. У него в семье росло четыре сына и дочь: Николай, Александр, Леонид, Зинаида и Лев. Когда началась Первая мировая война и Николай Михайлович ушел на войну врачом, три сына также приняли участие в Первой мировой войне. Кроме Николая, который по состоянию здоровья был освобожден. Он, кстати, как и Александр, окончил с серебряной медалью Царскосельскую Императорскую Николаевскую гимназию. Леонид Пунин во время войны стал не только Георгиевским кавалером, командиром отряда особого назначения, иначе, партизанского отряда, но и заслужил много боевых наград. Он был убит на поле боя в 1916 году. Два брата Пуниных женились на очаровательных барышнях Аренс. Николай женился на Анне, а Александр — на Зое. Мне все время хочется каким-то образом сохранить о них память. Я написала статью о Евгении Ивановиче Аренсе как о хранителе Готторпского глобуса с 1901 по 1913 годы. Вообще, мечтаю, чтобы в Адмиралтействе появилась комната, посвященная Евгению Ивановичу Аренсу, тем более что мемориальные вещи для нее сохранились. Надо учесть, что до революции сюда кто только не приходил. Были в гостях Николай Гумилев, Анна Ахматова, композитор Владимир Дешевов, поэт граф Комаровский… Царскосельская молодежь так и называла гостеприимный дом Аренсов «Салон науки и искусств». Надо учесть, что жена Евгения Ивановича Евдокия Семеновна Аренс была дружна с Анной Ивановной Гумилевой, матерью Николая Гумилева. А о Пуниных, принявших участие в Первой мировой войне, я дала материалы на выставку «Павловск и Первая мировая война», которая прошла в ГМЗ «Павловск» в 2014 году.
Вы родились в 1939 году и жили до войны в Фонтанном доме, в квартире, где жили большой семьей.
— Да, свое детство и юность я провела в знаменитом Фонтанном доме, где Ахматова прожила в общей сложности 25 лет. Мы жили вместе с мамой — Ириной Николаевной Пуниной, отцом – Генрихом Каминским, дедом — Николаем Николаевичем Пуниным, бабушкой — Анной Евгеньевной Аренс-Пуниной и Анной Андреевной. К слову сказать, в Фонтанном доме свои последние годы провел и Евгений Иванович Аренс, мой прадед, он умер в 1931 году. Мои первые детские воспоминания были ужасные. Все дело в том, что мы: мои бабушка и дедушка, а также мама остались в блокадном Ленинграде. Пока были силы, Николай Николаевич читал лекции в Академии художеств. Анне Андреевне удалось эвакуироваться в Ташкент 28 сентября — а мы остались. К тому времени, в 1938 году, Николай Николаевич и Анна Андреевна расстались, но все равно они остались жить в одной квартире. По разным причинам. В том числе и потому, что были духовно близки. Они одинаково смотрели на искусство, на какие-то политические моменты. Нам трудно их судить, и я не буду. Вернемся к февралю 1942 года. Николая Николаевича я называла папой, так как своего отца я не помню. Генрих Янович Каминский, мой отец, был в 1941 году арестован. Он, находясь на фронте, под Тулой, что-то не то сказал, и его арестовали. Сослали в Тайшетлаг, где он умер в 1943 году, 23 лет от роду, от физического истощения. А в феврале 1942 года нас — маму, деда, бабушку и меня — эвакуировали по Дороге жизни. Эти белоснежные пространства, жуткий холод Ледовой дороги я запомнила на всю жизнь. Наш автобус был обстрелян и чуть не свалился в образовавшуюся полынью. Николай Николаевич тогда был лежачий, а я почти неходячая — мне было тогда два с половиной года. Мама пошла на берег, как она потом рассказывала, берег высокий и ей никак не удавалось на него залезть, пока не помог военный. Она нашла какого-то шофера, и он вывез людей из автобуса. Так мы добрались до Жихарево. Бабушка как врач очень помогла Николаю Николаевичу и нам во время поездки, понимая, что нельзя много есть, ей приходилось ограничивать нас в еде. А по приезде в Самарканд она определила Николая Николаевича в больницу, настолько он был тогда плох. В Самарканд мы приехали в марте, фруктов еще не было свежих. Но потрясающе было кругом красиво, все цвело и зеленело. Совершено неповторимое ощущение после ледяного Ленинграда. А еда! Сушеные дыни, урюк. Мама с Николаем Николаевичем обрабатывали поля чекменем, что-то они там сажали, выращивали, так как без подспорья было трудно прожить. Бабушка Анна Евгеньевна, была одной из первых женщин врачей, она окончила медицинский институт в 1912 году. Поэтому она постоянно работала в больнице, в школе. Где-то на работе она и заразилась тифом, и в августе 1943 года ее не стало. Ее там и похоронили, в Самарканде. В 2015 году я ездила на кладбище, но могилы, увы, не нашла.
Помню, как мы вернулись в Ленинград 19 июля 1944 года. Приехали по железной дороге на Московский вокзал, пешком дошли до Фонтанного дома: Николай Николаевич, мама и я. Стекол не было в квартире, причем, ни одного, водопровод не работал. Мы ходили с мамой за водой на Фонтанку, там, где и сейчас есть спуск к воде — напротив военного госпиталя (теперь газетный фонд Российской национальной библиотеки). Особенно тяжело было нести воду по лестнице, мы жили на третьем этаже. На кухне была большая плита, топившаяся дровами, но их не было. Поэтому готовили на керосинке, стоящей на этой самой плите.
Анна Ахматова тоже приехала к вам в квартиру?
— Она приехала в Ленинград раньше нас из Ташкента 1 июня 1944 года. На вокзале ее встретил Владимир Георгиевич Гаршин, ее друг. Тогда она думала, что выйдет за него замуж, но он отказался от любимой женщины. Отвез ее к друзьям Рыбаковым. Анна Андреевна стала добиваться, чтобы ее прописали в Фонтанном доме. А когда ее прописали, где-то в августе, она переехала к нам. В то время мы жили в бытовом отношении очень сложно. Медленно не сразу застеклили окна. С едой было плохо. Но Николай Николаевич был счастлив, что снова преподает в Академии художеств, в Ленинградском государственном университете. Он много работал, писал статьи — был на подъеме. На всю жизнь я запомнила елку на 1945 год. Ее поставили в самой большой комнате, столовой. Елка была просто огромная, ее принесли Николай Николаевич и Евгений Львович Аренс, мой дядя. Повесили на елку игрушки, еще довоенные. Мама делала игрушки из эполет своего деда Евгения Ивановича (Анна Генриховна показала эти игрушки, которые сохранила до сегодняшнего дня — М. О.). Пришли дети, которые с нами жили в эвакуации в Самарканде, так как они были детьми сотрудников Академии художеств… А потом случилось страшное Постановление Оргбюро ЦК ВКП(б) от 14 августа 1946 г. (О журналах «Звезда» и «Ленинград»), где осуждалось творчество Анны Ахматовой и Михаила Зощенко.
Анна Андреевна переживала?
— Конечно, переживала. Но она очень достойно держалась. Вообще, она всегда была очень мудрой женщиной.
Вы были с ней близки?
— Конечно, мы жили одной семьей. В семье были непростые, сложные отношения. Но все равно это было одна семья. Но в разговорах старших я не участвовала. Классическая фраза: «Аня, выйди!» звучала довольно часто. И я понимала, что взрослым надо что-то обсудить серьезное, что не надо мне знать. После постановления многие, из приходящих к нам в гости до этого, отступились. И больше не приходили. Но выявились и настоящие друзья. Приходила Ольга Берггольц, приносила еду, часто посещала нас машинистка Евгения Михайловна Берковская. Ведь тогда Анну Андреевну исключили из Союза писателей, она лишилась рабочей продовольственной карточки. Мы делились с ней едой, да и она с нами. Помню, я была еще хоть и мала, но быстро научилась сама хозяйничать. Довольно часто на керосинке варила фасоль. Вставала на табуретку, чтобы дотянуться до кастрюли с фасолью и помешать. После постановления мы были осторожны, — кому открывать двери, а кому нет. Анна Андреевна ждала ареста. В нашей ванной было окошко, откуда можно было увидеть тех, кто стоял на лестнице. И когда кто-то звонил в дверь, мы, я и Анна Андреевна, тихонько подходили к лесенке, ведущей к окошку ванной, я залезала, она поддерживала эту лестницу. Если за дверью кто-то был незнакомый, то дверь не открывали.
Вообще, она вами занималась?
— Да, она любила читать мне книги. Особенно ей нравилось ухаживать, когда мама или я болели. Мама рассказывала, что когда в 1929 году она очень тяжело болела, Анна Андреевна часами проводила время у ее кровати. От того времени остались рисунки, которые рисовала моя мама и Анна Андреевна. Рисунок Анны Андреевны «Девушка в кимоно» навеян рассказами Николая Николаевича о Японии, где он возглавил выставку советского искусства и некоторое время пробыл там с этой выставкой. (Анна Генриховна показывает рисунки, они тоже у нее сохранились). Да и со мной она проводила немало времени. Любила игру такую: говорила по-немецки, по-английски и по-французски. А я должна была догадаться, на каком языке она говорит, таким образом, развивала мое слуховое восприятие. Вообще, Анна Андреевна любила со мной проводить много времени вместе, мы играли, она воспитывала меня, наставляла. Я никогда не помню ее раздраженной. Она ровно вела себя со мной, да и с другими домашними тоже.
Вы помните, как арестовали Николая Николаевича?
— Нет. Он был арестован в августе 1949 года. Мы в то время отдыхали вместе с мамой и ее вторым мужем Романом Альбертовичем Рубинштейном в Прибалтике, в Пумпури. Он был актер. Они поженились в марте 1949 года. Так, Николая Николаевича арестовали буквально накануне нашего приезда, 26 августа. Но дома находилась в это время Анна Андреевна, она его и проводила. Конечно, она рассказывала маме, как это происходило, но меня в это не посвятили. Видимо, очень оберегали. Я вообще росла очень любимой, обласканной в семье. В день ареста Николая Николаевича Анна Андреевна написала стихотворение, помеченное этой датой, где есть такие строчки: "Я над этой колыбелью/ Наклонилась черной елью,/ Бай, бай, бай,бай!/ Ай. Ай, ай, ай…/ Я не вижу сокола/ Ни вдали, ни около./ Бай, бай, бай, бай!/ Ай, ай, ай, ай…"
После ареста Николая Николаевича маму уволили с работы, потом, правда, ее снова взяли, но уже без официального оформления. Моя мама была искусствоведом, преподавала в Таврическом художественном училище (ныне Санкт-Петербургском училище им. Н. К. Рериха). Новый мамин муж был еврей по национальности, и хотя тогда были гонения на евреев, после ареста Николая Николаевича он маму не бросил. Роман Альбертович продолжал жить с нами и поддерживать. Хотя в смысле быта от него было мало помощи, так как часто у него не было работы. Но в семье царили очень уважительные отношения. А Николаю Николаевичу за «формализм» и «космополитизм» дали 10 лет лагерей. Он был отправлен в Абезь, поселок в заполярном круге. И так как он был уже пожилым человеком, то попал в инвалидный лагерь. Там его не отправляли на тяжелые работы. О том, как он там жил, есть воспоминания Анатолия Ванеева «Два года в Абези». В лагере Николай Николаевич познакомился с Львом Платоновичем Карсавиным, религиозным философом, с другими заключенными, среди которых были и поэты, и художники. Он и общался в этом круге. И если судить по этим воспоминаниям, да и других бывших заключенных, он вел там себя достойно. Даже одевался, насколько можно в этих жутких условиях, тщательно, следил за собой, не опускался. В своем кругу они обсуждали литературные, философские вопросы, читали друг другу лекции — духовно общались. Мы же старались, чтобы он ни в чем не нуждался, поэтому и мама, и Анна Андреевна посылали ему посылки. Но, тем не менее, все равно он там не выжил, а умер в 1953 году от сердечного приступа.
После ареста Николая Николаевича нас стали притеснять — руководство Института Арктики и Антарктики, которому тогда принадлежал Фонтанный дом, хотело подселить в нашу квартиру сотрудников института. Мама сопротивлялась как могла. И хотя силы были неравны, но она подала в суд. И что удивительно, она его выиграла. Судья, еще получивший образование в дореволюционное время, по-моему, по фамилии Розин, доказал, что если у нас в комнате есть подоконник, то комната наша, — такое юридическое толкование он нашел. Но институт не отступал, а мама настаивала, что она переедет в другую квартиру только с Анной Андреевной. Действительно, она уже много лет была родным человеком. И тогда институт предоставил нам квартиру на улице Красной конницы, 4. Туда мы и переехали в 1952 году. Там я получила среднее образование в 158-й школе. Это была обычная школа, без всяких уклонов, училась я по-разному. Но по стопам мамы и деда я поступила и окончила Академию художеств на искусствоведческое отделение.
Расскажите, пожалуйста, как у вас сложилась жизнь?
— Какое-то время водила экскурсии на мемориальных кладбищах 18-го и 19-го века в Александро-Невской лавре. Затем принимала участие в подготовке экспозиции Меншиковского дворца, после его открытия — работала хранителем экспозиции. После этого ушла на преподавательскую работу в Мухинское училище, а оттуда — на пенсию. Я искусствовед в третьем поколении, мои дети — Петр и Николай — также искусствоведы, но уже четвертого поколения. Но все же я больше музейщик, а не преподаватель. А мама была замечательным педагогом, до сих пор (а ее уже нет на этом свете давно) со мной встречаются ее бывшие ученики.
Кстати, прекрасным преподавателем был и Николай Николаевич. Его лекции студенты очень любили. Известно, когда началась на него травля, то студенты писали ему письма в поддержку. Он был уволен с работы накануне своего ареста. Вот отрывок письма Г. Глаголевой, написанного в июле 1949 года: «И для многих, очень многих Ваши лекции на всю жизнь останутся самым прекрасным, глубоким и «настоящим» из всего прочитанного в Академии. Понимать и любить по-настоящему искусство научили нас только Вы!..» Этот отрывок приведен в книге Пунина «Мир светел любовью. Дневники. Письма».
Эту книгу составил, снабдил комментариями мой муж — художник Леонид Зыков. Он жил со мной, когда еще была жива Анна Андреевна. В 1961 году дом на улице Красной Коннице пошел на капитальный ремонт, и нам дали квартиру на улице Ленина, 34, где мы сейчас и находимся. Квартира трехкомнатная, но с большими комнатами. Эта комната, где мы сейчас с вами сидим, она принимала гостей. Мы здесь жили вместе с мужем, но если кто-то к ней приходил, мы отсюда сразу же уходили. Здесь стоит зеркало, подаренное мне на окончание школы Анной Андреевной. До этого зеркало принадлежало Ольге Судейкиной, подруге Анны Ахматовой. Столик, стулья еще помнят руки Анны Андреевны. Шкаф подобен тому, какой был в кабинете Николая Николаевича в Фонтанном доме. Мне удалось найти похожий в комиссионном. У стенки с фотографиями лежит кусок колючей проволоки. Это то немногое, что осталось мне от отца Генриха Каминского. После смерти матери, я ездила в Тайшетлаг. Там у больничного барака когда-то находилось кладбище, вот где-то там был похоронен и мой отец. Но от кладбища ничего не осталось, только деревья — и валялась скрученная колючая проволока. Я и отщипнула немного. На память.
На открытии музея Императорской Николаевской гимназии у нас в Пушкине, вы рассказали, как ездили к месту захоронения Николая Николаевича.
— Я стараюсь посещать все места, связанные с моими дорогими людьми. И очень благодарна пушкинцам, что они создали музей Царскосельской Императорской гимназии. Очень приятно видеть фотографии Николая и Александра Пунина в этой экспозиции, а также брата моей бабушки Анны Евгеньевны — Льва Аренса. Он тоже окончил Царскосельскую гимназию в свое время. И тоже, увы, не избежал арестов и лагерей. Но все же он стал видным ученым биологом. На открытии музея я действительно рассказывала о том, что нам удалось в этом году поставить на месте обнаружения таблички с номером заключенного Николая Пунина памятник. Туда я приехала и сыновья со своими семьями. Полтора года мы везли памятник. Эта поездка была очень тяжела для меня эмоционально, но в то же время я испытала благодарность к людям, которые вопреки всему, защищают эти поля кладбищ от застройки. Конечно, трудно сказать лежит ли дорогой мне человек именно в этом месте, или там кто-то другой — такой же несчастный человек, окончивший жизнь так ужасно…
Спасибо, что вы находите время и силы, чтобы рассказывать о своих предках людям.
— А кто, если не я? В то же время, хотя сейчас и на пенсии, очень много работаю как историк западно-европейского искусства и русского искусства петровского времени. Так, мне удалось собрать, наверное, почти все и выстроить всю биографию Юрия Ивановича Кологривова, собиравшего для Петра Первого картины голландской мастеров. Он известен самым своим знаменитым приобретением — Венерой Таврической. Еще собрала все, что можно о Георге Гзеле, швейцарском художнике петровского времени. Он расписал плафоны Летнего дворца, им созданы 7 картин для Петропавловского собора, они сохранились на своих исторических местах, и для Петрикирхи – 12 апостолов, которые хранятся сейчас в Эрмитаже. Пишу статьи. Работаю и, как у всех, не хватает времени.
Бываете ли вы в Царском Селе?
— Этой осенью я с Варей, моей внучкой, гуляли в Екатерининском парке вокруг Большого пруда. Я ей показывала Адмиралтейство, рассказывала о ее предках: Аренсах, Пуниных. Мы проходили у фонтана «Девушка с кувшином». Ему многие известные поэты посвятили стихи, не стала исключением и Анна Андреевна Ахматова. И я рассказывала Варе о том, что, когда мы жили в Комарово, Анной Андреевной были написаны такие строки: «И всё похоже на аллею/ У Царскосельского пруда». Хочу поблагодарить царскоселов, что они хранят память о тех людях, которые здесь когда-то жили.
Беседовала Марина Орлова