Пушкин · Царское СелоЖурнал о городе и Пушкинском районе Петербурга
Городской калейдоскопЛюди · События · Интересы

Главная / Выпуски журнала / 2014

Выпуски журнала

От Царского Села — до Левашовской пустыни

Обновлено

В начале августа в Левашовской пустыни был установлен и освящен памятный знак участникам Первой мировой войны. По некоторым данным, на Левашовском кладбище захоронено около 500 офицеров русской императорской армии. А если учитывать и нижние чины, то их несколько тысяч. Их лишили права не только на жизнь, но даже на могилы и память. По словам историка и руководителя центра «Возвращение» Анатолия Разумова, поднимая архивные «расстрельные» дела, историки выяснили, что каждый, кто прошел фронты первой мировой, потом гражданской, вне зависимости от воинского звания находился под колпаком НКВД. Здесь рядом лежат и те, кто встал на сторону Советской власти, и те, кто, побывав в эмиграции, вернулся и мирно жил. Всем им инкриминировали пресловутую 58-ю статью врага народа и изменника Родины.

Здесь я и познакомилась с Мариной Александровной Верцинской (по мужу Доммес), которая нашла здесь места захоронения своего отца и двоюродного деда.

Месяц спустя мы сидели на кухне петербургского дома на Лесном проспекте, с удивительным по нынешним временам явлением, когда в одном подъезде и на одной площадке соседствуют квартиры № 3 и № 58. Мы пили чай с яблочным джемом, и я слушала рассказ Марины Александровне об истории ее рода.

«Я начала составлять генеалогическое дерево и собирать историю семьи после выхода на пенсию. Как-то так получилось, что в 6 лет оставшись без отца и мамы, которая 16 лет провела в ссылке, воспитанная тетками — сестрами матери, я никогда не интересовалась тем, кто были мои предки. А началось все с просьбы моего троюродного брата из Америки, Дмитрия Константиновича Аренсбургера, который просил найти для него какие-то документы в Пушкинском доме. Я выполнила просьбу и сама увлеклась. Знаете, я всегда боялась выхода на пенсию, потому что не привыкла сидеть без дела. А когда начала изучать историю семьи, свободного времени почти не осталось. Уже через шесть лет я стала членом Российского генеалогического общества, теперь печатаюсь в журнале, выступаю с докладами и продолжаю искать. Наш род Верцинских насчитывает уже 10 поколений, а среди примерно трех тысяч человек, так или иначе связанных с Верцинскими, встречаются знаменитые личности. Например, российский и украинский ученый, исследователь истории Украины, писатель и издатель Аполлон Александрович Скальковский и его сын Константин Аполлонович — горный инженер, историк горного дела и еще… блестящий петербургский театральный и балетный критик. Мой двоюродный дед Эдуард Александрович Верцинский был женат на дочери тайного советника, лейб-медика двора, Льва Бернардовича Бертенсона, лечившего Модеста Петровича Мусоргского, Петра Ильича Чайковского, Льва Николаевича Толстого и других видных деятелей русской культуры», — рассказывает Марина Александровна.

Ей удалось найти упоминание рода Верцинских, начиная с XVIII века, хотя по ее собственным словам есть данные о том, что первые упоминания относятся к XV–XVI векам. Марине Александровне удалось даже найти родовой герб — изображение девушки на медведе. «Девиза на гербе не было, а вот изображение связано с легендой о брате, который, чтобы единолично получить наследство, запер сестру в замке и запустил туда медведя в надежде, что зверь ее разорвет. Однако каково же было его удивление, когда косолапый вывез из замка пленницу», — говорит Марина Александровна.

Ковенские царскосёлы

Верцинские — потомственные ковенские дворяне. Ковно — это нынешний Каунас. В свое время свидетельство о принадлежности именно к ковенскому дворянству сыграло негативную роль в ее поисках «расстрельного» дела отца. Какое-то время оно находилось в Ленинграде, в архивах Большого дома, а потом, чтобы разгрузить архив его направили «по месту проживания». Точно так же поступили и с делом двоюродного деда. Хотя оба по документам, которые удалось найти, были коренными царскосёлами.

Только благодаря троюродному брату, Дмитрию Константиновичу Аренсбургеру, которому в ответ на запрос прислали из Литвы копию дела Александра Верцинского в полном объеме, Марина Александровна смогла получить документы по отцу. «Знаете, ведь у нас до сих пор и помыслить нельзя, чтобы сделать копии даже с рассекреченных дел, — вспоминает Верцинская. — В 2011 году я знакомилась в архиве Большого дома с делом мамы, которую отправили в ссылку, так мне разрешили только переписать его –— ни о каком копировании речи не могло быть».

Двоюродный дед — генерал Эдуард Александрович Верцинский

Герой, общественный деятель — контрреволюционер

Исторические изыскания Марины Александровны начались с поисков сведений об отце — Александре Александровиче Верцинском и двоюродном деде — Эдуарде Александровиче Верцинском. То, что ее дед был царскосёлом не вызывает никаких сомнений. Он окончил кадетский корпус, Павловское училище и Николаевскую Академию Генерального штаба. Участник Японской и Первой мировой войн. Командир 2-го царскосельского стрелкового полка. Автор мемуаров: «Из истории первой мировой войны. Путь стрелковой бригады с 1914 по 1917 годы» и «Год революции. Воспоминания офицера Главного штаба». Имел многочисленные награды за отвагу и доблесть, в том числе Георгиевский крест 4-й степени и именное золотое оружие. Вышел в отставку в чине генерал-майора. В январе 1917 года был избран обществом офицеров почетным председателем «Общества вспомоществования Царскосельских стрелков».

Впоследствии, в начале 30-х годов он возродил это общество в Эстонии. Убежденный монархист Эдуард Верцинский не принимал участия в белом движении. Он предпочитал бедствовать, перебиваться случайными заработками, торговать табаком. Несколько раз его арестовывали, один раз во время облавы на рынке, обвинив в незаконной торговле золотыми и серебряными вещами, и он 3,5 месяца провел в тюрьме на Шпалерной улице. Потом еще раз, но уже по подозрению в шпионаже. Его хотели расстрелять, но тогда все обошлось. Генерал-майор жил в Петрограде вплоть до 1923 года, временами скрываясь под именем Ипполита Верцинского, и добивался права выехать в Эстонию, где было когда-то родовое поместье. Только в конце августа 1923 года ему удалось уехать вместе с семьей в Таллинн. Однако среди исследователей того периода существует версия, что Эдуарда Верцинского обменяли на одного из эстонских коммунистов.

И вот в Эстонии он как раз и стал активным членом РОВС — Российского общевоинского союза, возглавлял Союз гвардейских стрелков в Эстонии, был заместителем председателя Комитета «Дня русского инвалида», с 1935 года возглавлял «Общество помощи бывшим русским военнослужащим в Эстонии». После того, как прибалтийские республики вошли в состав СССР, его арестовали и вывезли в Ленинград. Обвинения были стандартные: статья 58-4 УК РСФСР — «организация в контрреволюционных целях вооруженных восстаний, сношение с иностранными государствами или их отдельными представителями…».

Арестовали его 22 июля 1940 года, а на следующий год 17 апреля генерал-майор Эдуард Верцинский был расстрелян и тайно захоронен в Левашовской пустоши. Только в 1989 году его сын, Андрей Эдуардович обратился в прокуратуру Эстонии с просьбой о реабилитации отца и 11 июля 1990 года постановлением Верховного суда ЭССР он был реабилитирован

Отец Александр Александрович Верцинский

За отсутствием состава….

О своем отце Марине Александровне удалось узнать гораздо больше.

Александр Александрович Верцинский, окончив в 1915 году кадетский корпус и пройдя фронты Первой мировой в чине подпоручика, в 1918 стал майором РККА, какое-то время командовал артиллерийским батальоном, а затем стал старшим преподавателем АКУКС — артиллерийских курсов усовершенствования командного состава в Детском Селе. С 1923 по 1927 год город входил в состав Троцкого уезда (нынешняя Гатчина). Когда начался период Большого террора многие, в том числе и военные, старались не указывать в анкетах именно эту страницу истории нашего города, связанную с именем Троцкого. Поэтому о ней известно мало. Между тем сохранились сведения, что в 1922 году в Детском Селе была дислоцирована артиллерийская дивизия имени Киквидзе. Старожилы помнят, что его именем прежде назывался нынешний Кадетский бульвар. 16-я дивизия была создана еще в 1918 году, и уже тогда ее неофициально называли по фамилии комдива — Василия Исидоровича Киквидзе. После его гибели дивизия стала называться так официально. И именно она стала квартировать в Детском Селе, заняв территорию бывшей Артиллерийской школы в Софии. А это, как известно, практически целый квартал, ограниченный улицами Захаржевского (бывшая улица Володарского), Радищева, Саперной и Кадетским бульваром.

Именно в рамках 16-й дивизии было создано учебное подразделение АККУКС. А Марина Александровна родилась 9 февраля 1931 года, как раз в доме на улице Володарского.

«После войны я ездила в Пушкин, искала наш дом, но его уже не было, — рассказывает Марина Александровна. — Очень хорошо помню нашу квартиру на улице Володарского. В большой комнате стоял высокий старинный буфет, был массивный прямоугольный обеденный стол, окруженный стульями с высокими спинками, в углу — изразцовая печь. Здесь же находился письменный стол отца с лампой под стеклянным зеленым абажуром и стаканом для карандашей из осколка гранаты. Небольшая смежная комната служила спальней, мне очень нравился висевший там красивый китайский фонарик, излучавший мягкий голубоватый свет.

В памяти осталась высокая фигура отца. Помню его сидевшим перед радиоприемником и ловившим последние известия и музыку. Папа играл в футбол с сослуживцами, увлекался теннисом, любил кататься на лыжах и финских санях. Летом отец уезжал на сборы в Лугу, мы с мамой тоже ехали с ним. Там мы жили в одном из деревянных домиков для семей военнослужащих, домики находились на окраине леса, а отец был страстным грибником и часто рано утром, когда мы с мамой еще спали, уходил в лес и возвращался с корзиной белых грибов, которые раскладывал на столе по размеру — от самого большого до самого маленького. Отец считал, что должен показывать пример сослуживцам, поэтому отдал меня в детский сад, хотя мама не работала и в этом не было необходимости. На службе отец пользовался уважением товарищей, считался опытным преподавателем. Он написал два учебника по артиллерии, которые чудом сохранились в Российской национальной библиотеке. В одном из номеров газеты, выходившей в АККУКСе, был опубликован снимок отца с подписью: «т. Верцинский, один из лучших руководителей, его уч. отд. вышло первым на сборе. Нач. штабов. Активный изобретатель-рационализатор».

Когда отца арестовали, мне было 6 лет. Все случилось 28 августа 1937 года. Помню стоявшего в передней солдата с ружьем, помню, как вместе с мамой ходила в «Кресты», чтобы что-то узнать о нем, отнести передачу.

Отца обвинили сразу по трем пунктам 58-й статьи: 7, 10 и 11 — измена Родине, антисоветская агитация, стремление ослабить РККА.

12 января 1938 года решением «двойки» (комиссии, состоящей из представителей НКВД и прокуратуры СССР) он был приговорен к «высшей мере социалистической защиты». 18 января «защиту» осуществили, вывезли в Левашовскую пустошь и убили. Много десятилетий спустя я узнала, что Александр Александрович Верцинский был расстрелян по так называемому Списку № 3 шпионов, членов Российского общевоинского союза, который лично утвердили своими подписями Вышинский и Ежов».

В августе 1957 года дело ее отца было пересмотрено военным трибуналом Ленинградского военного округа, и за отсутствием состава преступления он был реабилитирован. Только почему-то по одному пункту 58-й статьи — «6», тоже расстрельному. Во всяком случае, так значится в официальных документах. Но в конце 80-х годов, когда Марина Александровна впервые обратилась на Литейный с просьбой дать ей ознакомиться с делом отца, ей сообщили по телефону три других пункта, уже упомянутые 7, 10 и 11. Но это не единственные «странности», впрочем, как утверждают историки, типичные для расстрельных приговоров периода Большого террора. За два года до пересмотра приговора Александра Верцинского, в 1955 году, его жене, Ольге Устиновне, выслали по ее запросу свидетельство о смерти, согласно которому Верцинского и не расстреляли вовсе, а он просто умер в возрасте 57 лет от крупозного воспаления легких, причем не где-нибудь, а в Пушкине.

«Тогда такие фальшивки штамповали пачками», — убеждена Марина Александровна.

Отец с матерью в Гурзуфе

16 лет — как один день

Почти сразу после расстрела отца отправили в ссылку и маму, на долгие 16 лет.

«Меня забрали тетки — сестры матери, только благодаря этому я не попала в детский дом. Сначала мама попала в Устьянский район Архангельской области. 10 лет она прожила в селе Шангалы. Работала машинисткой в леспромхозе и два раза в неделю ходила отмечаться. Я каждое лето проводила у мамы. В Ленинграде меня сажали на поезд, а там встречали. Там я полюбила собирать грибы, наверное, сказались отцовские гены. Много лет, почти до самой пенсии, я уезжала туда и обеспечивала всю свою семью солеными и сушеными грибами на зиму. Там же и блокаду пережила. Когда началась война и Ленинград стали бомбить, мамина сестра, Елизавета Иустиновна Пономарева, взяла эвакуационный лист и уехала вместе со мной в Шангалы, еще до того, как вокруг города замкнулось кольцо блокады. Я вернулась в Ленинград в 1946 году, а маму в 1948 году отправили в Новосибирскую область.

В Шангалах я училась с 3-го по 6-й класс. А здесь мне колоссально повезло: с 7-го по 10-й класс я училась в знаменитой 239-й школе, где еще преподавали воспитанницы Смольного института, а само здание школы было в доме Лобанова-Ростовского на углу Адмиралтейского проспекта и Исаакиевской площади.

По настоящему репрессии «догнали» меня уже в институте. В 1949 году я поступила в Ленинградский государственный библиотечный институт им. Н. К. Крупской на библиографический факультет. Уже позже, почти перед самым распределением, мне в деканате по секрету показали список, где моя фамилия была вычеркнута из списка кандидатов на сталинскую стипендию. Вычеркнули и еще одну студентку за то, что она в возрасте пяти лет жила на оккупированной немцами территории. Несмотря на мой красный диплом, меня лишили права свободного распределения. Мой куратор, известный и очень авторитетный в тот период ленинградский библиограф Ксения Дмитриевна Муратова, давала мне рекомендацию в Пушкинский дом, но мне дали понять, что с моей биографией там делать нечего. Тогда я написала в Министерство культуры письмо. Делу это мало помогло, но по крайне мере меня отправили преподавать библиографию в библиотечный техникум Великого Устюга — не так далеко от Ленинграда. Год спустя я познакомилась там со своим будущем мужем — Владимиром Михайловичем Доммесом. Он тоже был из семьи репрессированных, филолог-славист, преподаватель русского языка и литературы. Мы вместе с ним проработали в Великом Устюге пять лет, вплоть до ликвидации самого учебного заведения. После этого мы вернулись в Ленинград и тоже хлебнули лиха, но уже не как репрессированные, просто тогда вообще было очень сложно с пропиской. Не знаю, чем бы закончилось дело, но тут помогла мама. Вернее, директор кондитерской фабрики им. Самойлова, где мама работала секретарем директора. В 1953 году она уже вернулась в Ленинград. К моменту нашего возвращения в 1959 году она была реабилитирована и стояла в очереди на получение жилплощади. На фабрике мама пользовалась большим уважением и авторитетом. Благодаря вмешательству ее начальника, мы довольно быстро прописались, затем и работу нашли. Я устроилась в научно-техническую библиотеку музея связи им. А. С. Попова старшим библиографом, муж стал экспертом Ленинградского филиала предприятия «Информпатент». И больше я на себе никаких репрессий не ощущала», — вспоминает Марина Александровна.

Наверное, это все-таки не совсем так. Ведь справку о том, что она тоже попадает под закон «О реабилитации жертв политических репрессий», она получила только в 2001 году, спустя 11 лет после издания самого закона. Впрочем, раньше это сделать было невозможно. Конституционный суд проверял этот закон дважды — в 1995 и в 2000 годах, и оба раза предметом проверки являлись положения о детях. В первоначальном тексте закона тех, кого вслед за родителями отправляли в особые «интернаты» (вспомните повесть Анатолия Приставкина «Ночевала тучка золотая»), детдома, учитывали как «особый контингент», назвали «пострадавшими от репрессий», а не репрессированными. Соответственно, меры реабилитации, поддержки, в том числе и материальной, были уменьшенными, а то и вовсе никакими. В 1995 году КС РФ признал таких детей тоже репрессированными. Со второго раза, в 2000 году, к этой категории были отнесены все несовершеннолетние, чьих родителей убили просто так, при полном отсутствии состава преступления.

Марина Александровна Верцинская удивительно светлый и доброжелательный человек, и очень работоспособный. Положительная энергия бьет из нее ключом. Несмотря на почтенный возраст, она освоила компьютер. За двадцать пять лет подвижнического труда ею написано около 30 научных статей, опубликованных в «Известиях Русского генеалогического общества», «Невельском сборнике» и других изданиях, и подготовлен не один доклад. Она выступила составителем сборника статей о балете своего родственника — театрального критика Константина Скальковского. И каждый ее день по-прежнему начинается с поисков материалов по своей родословной в архивах, музеях, библиотеках.

Валерия Стрезова